Илларион Стоик. Люди-феномены. Игнац Земмельвейс: спас тысячи матерей, но его назвали шарлатаном

В середине XIX века в цивилизованной Европе рождение ребенка в больнице часто означало смертный приговор для матери. Из лучших клиник Европы каждая десятая роженица не возвращалась домой. Венгерский врач Игнац Земмельвейс нашел простое решение, избавил мир от родильной лихорадки и вошел в историю под прозвищем «спаситель матерей, но сам заплатил за правду слишком дорого.

Игнац Земмельвейс — человек, которого при жизни сочли безумцем, а после смерти признали спасителем тысяч женщин. Он был тем, кто первым стал утверждать, что врачи убивают рожениц грязными руками. Его идея была настолько проста, что в нее не поверили. Но именно она спасла мир от родильной лихорадки.

Детство спасителя

У венгерского купца из Буды по имени Иозеф Земмельвейс было восемь детей. Для кого-то такое количество стало бы неподъемным, но дела Земмельвейса шли хорошо, и они с женой Терезией могли позволить дать детям не только кров и хлеб, но и хорошее образование. Своему четвертому ребенку, сыну Игнацу, отец прочил карьеру военного юриста.

Поэтому, когда в 1837 году 19-летний Игнац окончил в Пеште курс обучения философии, он с родительского благословения был откомандирован в Вену, на юридический факультет Венского университета.

Родители Игнаца Земмельвейса; Игнац Земмельвейс в возрасте 12 лет

Но родителей не было рядом, чтобы проследить за юношей. А тот вместо того, чтобы посвятить все учебные часы юриспруденции, начал наведываться на лекции по анатомии. Предмет так увлек Игнаца, что вскоре он перевелся на медицинский факультет. Он не был блестящим студентом. Казалось, из Игнаца получится хороший добросовестный врач — не более.

Зато товарищ он был отличный! Веселый, преданный, всегда готовый помочь. Правда, до крайностей принципиальный. Немецкий гинеколог Альфред Хегар писал о Земмельвейсе: «Решительно, без оглядки, пренебрегая порой собственным положением, он выступал против низких и нечестных людей… И именно эта черта его характера <…> позднее принесла ему массу личных неприятностей».

Докторская диссертация Земмельвейса под названием «Трактат о жизни растений» была оценена на хорошо, и в апреле 1844 года Игнацу было присвоено звание доктора медицины.

В его диссертации среди прочих тезисов был и такой: Nullum venenum in manu medici — «Ничто не ядовито в руках врача». Разумеется, тогда Земмельвейс не мог знать, что всю свою карьеру он посвятит доказательству как раз обратного.

Проклятие первого отделения

Первым местом работы Земмельвейса стала печально известная акушерская клиника профессора Клейна в Вене. Родильное отделение располагалось в одном из корпусов общедоступной больницы. Главным проклятием клиники была родильная лихорадка. Абсолютно здоровая беременная женщина поступала в клинику, рожала и спустя несколько часов умирала в страшных муках от заражения крови.

Венская общедоступная больница

Смертность от родильной лихорадки была крайне высока: в среднем в зимние месяцы десять из ста поступивших в отделение женщин умирали именно по этой причине. В декабре 1842 года в клинике был зарегистрирован рекорд: от лихорадки умерло 31,3% рожениц, то есть каждая третья.

И это происходило не где-нибудь, а в центре передовой европейской медицины. Трагической насмешкой выглядело то, что подобная смертность от родильной лихорадки не наблюдалась ни при домашних родах, ни при срочных родах «на улицах». То есть женщине буквально было безопасней родить посреди дороги, чем в родильной клинике, в окружении самых просвещенных умов своего времени.

Ситуация была схожей и в других европейских клиниках. Например, в Праге страх людей перед родильной лихорадкой был так велик, что, дабы не создавать панику, тела умерших рожениц выносили в морг по ночам.

Врачи и ученые изо всех сил пытались объяснить столь высокую смертность рожениц от родильной лихорадки. В ход шли самые разные теории: от ошибок в диете роженицы и сопротивляемости организма женщины (то есть виновата сама роженица) до абстрактного, но весьма популярного понятия genius epidemicus, которое включало даже изменения погоды.

Среднестатистическая клиника середины XIX века — это филиал ада. Только-только появился и ещё не успел распространиться наркоз, людей резали «по живому», а в операционных царили беспорядок и грязь. Больные старались держаться от больниц подальше и шли туда только когда становилось ясно — всё равно помирать, а так хоть какой-то шанс…

Роженицы тоже сторонились врачей и предпочитали повитух, но женщины, которые не могли себе этого позволить, в клиники шли — со страхом. Смертность от «послеродовой горячки» на уровне около 10% в родильных домах тогда воспринималась как успех врачей; обычно она достигала куда более высоких показателей.

Лучшие профессора медицины не могли назвать причину, по которой в клиниках женщины умирали после родов гораздо чаще, чем у повитух. Считалось, что несчастные заражаются от неких воздушных «миазмов» (это называлось «атмосферно-космической теорией»). Врачи уже давно сдались в попытках разрешить эту проблему, но тут на сцену вышел Игнац Филипп Земмельвейс

К тому моменту, когда Земмельвейс заступил на должность ординарного ассистента, родильное отделение разбили на две части: первым отделением заведовал Клейн, второе было поручено Францу Бартшу. Первая клиника, куда и попал Земмельвейс, предназначалась для обучения студентов-медиков, а потому была лучше оборудована, чем вторая, отданная Бартшу и акушеркам.

Профессорский состав медицинского факультета Венского университета Франц Бартш (стоит), Иоганн Клейн (сидит), 1853

Но всего за несколько месяцев в более «научной» первой клинике смертность от родильной лихорадки возросла в пять раз по сравнению со смертностью во втором отделении. Причем чем тщательнее врачи первого отделения осматривали роженицу, тем больше была вероятность, что она умрет от лихорадки. В результате уже один вид врачей вызывал у роженицы страх и плохое предчувствие.

Сам Земмельвейс в своей поздней монографии «Этиология, диагностика и профилактика родильной лихорадки» писал: «Стоило приглядеться к ужасным сценам, когда женщины на коленях, заламывая руки, умоляли, чтобы их выписали из клиники… только для того, чтобы не подвергнуться врачебному исследованию, так как знали, что за ним приходит смерть».

Оба отделения были построены одинаково, проветривались в одно и то же время, еду роженицы получали с одной кухни, простыни стирали в одной прачечной. В чем роковая разница между двумя отделениями? Это предстояло выяснить Земмельвейсу.

Рано утром, до того как приступить к своим основным обязанностям, Игнац шел в морг, где тренировался — оперировал на трупах. Далее следовал насыщенный день: осмотр рожениц, демонстрация их студентам, объяснение акушерской практики. Но что бы ни делал Земмельвейс, его преследовал кошмар родильной лихорадки.

Акушер не мог смириться с тем, что то и дело на столе в морге оказывались женщины, с которыми он еще пару дней разговаривал, которые выглядели совершенно здоровыми и были веселы. Теперь они мертвы, их кровеносные сосуды наполнены гнойными сгустками, а на внутренних органах виднеются абсцессы — результат тяжелейшего сепсиса.

Кадр из художественного фильма «Земмельвейс — спаситель матерей», ГДР, 1950 год

Игнац не был равнодушным человеком, не был он и фаталистом. Он был убежден, что причина смертности всех этих женщин скрыта где-то в отделении и что ее можно выявить. Земмельвейс исследовал данные о смертности от родильной лихорадки других городов Европы.

Оказалось, что аналогичная венской ситуация складывалась в Братиславе и немецком Касселе: смертность от родильной горячки была очень высокая в клиниках, предназначенных для обучения медиков; в акушерских же отделениях смертность была значительно ниже. Но что это значило?

Тогда Земмельвейс решил пробовать буквально все. Он узнал, что в отделении Бартша женщины часто рожают на боку, и ввел такое правило в первом отделении. Безрезультатно. Возможно, дело в священнике, который, чтобы совершить причащение, проходит множество помещений больницы и только потом попадает к роженицам? Священник согласился проходить через другой ход, минуя помещения больницы.

Тщетно. Роженицы продолжали умирать от лихорадки. «Все было сплошным вопросом, все было необъяснимым, — писал Земмельвейс спустя годы. — Лишь количество умерших неизменно было реальным».

К весне 1847 года нервы Игнаца были окончательно расшатаны борьбой с неизвестным злом и бесчисленными потерями. Он согласился отправиться с друзьями в путешествие по Италии, дабы, по собственным словам, «развеселить свой дух, который всей обстановкой в клинике был приведен в скверное состояние».

В Вене Земмельвейса ждала трагическая новость: пока он был в отпуске, умер его близкий друг профессор судебной медицины Якуб Колетшка. Во время вскрытия женщины, умершей от родильной горячки, один из студентов скальпелем случайно порезал Колетшке палец.

Якуб Колетшка. Литография, 1844

Что-то заставило Игнаца внимательно изучить протокол вскрытия тела друга. Так и есть: описание симптомов сепсиса были схожи с описаниями вскрытий умерших от лихорадки женщин. Позже Земмельвейс записал: «Мысли о болезни и смерти Колетшки стали преследовать меня и днем, и ночью.

Из этого сумбура мыслей постепенно начала выкристаллизовываться уверенность в том, что смерть Колетшки и смерть многих сотен женщин, сведенных в могилу родильной лихорадкой, имеют одну и ту же причину…»

Когда в 1846-м Земмельвейс начал работать в первом отделении клиники, он сразу заметил странность. В его отделении, где обучались студенты-медики, смертность была в пять раз выше, чем во втором отделении, где принимали роды акушерки.

Условия были одинаковые — та же еда, то же белье, то же проветривание. Разница заключалась лишь в одном: студенты по утрам изучали анатомию на трупах, а затем переходили к живым пациенткам.

Земмельвейс начал анализировать статистику других городов — Касселя, Братиславы, Праги. Везде, где студентам разрешалось сочетать анатомическую практику с работой в родильных отделениях, смертность зашкаливала.

Наконец уверенность выкристаллизовалась окончательно: и несчастные роженицы, и Колетшка умерли от сепсиса, вызванного попаданием в кровеносные сосуды трупных веществ. Эта теория объясняла высокую смертность в отделении Клейна и низкую в отделении Бартша. Ведь в отделение Клейна студенты-медики идут прямиком из морга, в то время как в отделении Бартша работают акушерки, на вскрытия не допускающиеся.

Иногда роженицу в отделении Клейна могли осмотреть до 15 студентов — и это в тот самый момент, когда организм женщины максимально уязвим, когда травмы в родовых путях создают идеальные условия для заражения. Трупный яд, попавший на такую рану, становится смертным приговором для роженицы, а иногда и ребенка. И заносится этот яд руками человека, который поклялся охранять жизнь этой и других женщин, — руками врача.

Разумеется, врачи мыли руки водой с мылом, перед тем как переходить из морга к роженицам. Разумеется — в теории. На практике же дела обстояли куда хуже. Иногда после вскрытия медики просто протирали руки платком. Такова была медицинская реальность того времени.

Вот что писал в письме Земмельвейсу врач, работавший в австрийском Граце: «Анатомический театр является единственным местом, где студенты могут встречаться и проводить время в ожидании вызова в акушерскую клинику. Чтобы убить время, они нередко занимаются на трупах… А когда их вызывают в клинику, расположенную на противоположной стороне улицы, они отправляются туда, не проделав никакой дезинфекции, часто просто не вымыв руки…»

Земмельвейс немедля приступил к активным действиям. Он начал пробовать различные способы мытья рук: с помощью щетки и с щелоком. Но быстро пришел к выводу, что нужно что-то покрепче. «Чтобы обезвредить руки полностью, я начал использовать для мытья хлорную воду. То же было вменено в обязанность каждому студенту перед обследованием родильницы».

Игнац Земмельвейс моет руки перед операцией

Со скрипом директор клиники Иоганн Клейн разрешил ему провести эксперимент — всех врачей обязали мыть руки раствором хлорной извести. Так 15 мая 1847 г. у входа в родильное отделение появилась табличка: «…всякий врач или студент, направляющийся из морга в родильное отделение, обязан при входе вымыть руки в находящемся у двери тазике с хлорной водой. Строго обязательно для всех без исключения. И. Ф. Земмельвейс».

Хлорка мгновенно победила горячку. В 1846 г. смертность в родильном отделении достигала в иные месяцы 18%, а в 1847 г. (после введения мытья рук) составила в среднем 3,1%, в 1848 г. — 1,3%.

Статистика смертности отделения до и после введения хлорки.

В 1848 году был зафиксирован рекорд: 1,2% смертности, а в марте и августе и вовсе не было ни одного случая смерти от родильной лихорадки. Проклятие родильной лихорадки покинуло стены отделения Клейна. Это был успех. Триумф. Освобождение.

Это был впечатляющий прорыв в медицине! Некоторые знакомые доктора последовали за Земмельвейсом, а роженицы стали буквально выстраиваться в очереди в венскую клинику. Однако его начальник начал травлю молодого врача. Профессор Клейн счёл, что признание открытия Земмельвейса станет ударом по его репутации — авторитетный учёный зря погубил тысячи людей, а никому не известный ординатор утёр ему нос за несколько месяцев, да ещё и посмеивался над его приверженностью теории «миазмов».

И Клейн использовал своё влияние, чтобы скрыть достижения Земмельвейса и чтобы его метод отвергли и другие именитые врачи (которые тоже не хотели признавать себя недалёкими убийцами), а затем уволил своего подчинённого и отменил мытьё рук хлорной водой в родильном отделении.

Результат был очевиден, но научное сообщество встретило открытие в штыки. Земмельвейсу едва исполнилось 30 лет, опыт работы в акушерстве составлял чуть больше года. Маститые профессора сочли наглостью, что молодой врач претендует на роль великого реформатора медицины.

Сам Земмельвейс статей не писал — за него это делали другие врачи и студенты. Его начальник профессор Кляйн воспринял публикации как личное оскорбление и обвинение в некомпетентности. Европейские светила медицины объединились в поисках изъянов в теории «хлорного мытья рук».

Молчание спасителя

Увы, недостаточно сделать открытие, которое спасет сотни жизней. Нужно еще систематизировать его, привести доказательную базу и должным образом представить ее научному сообществу — только тогда открытие спасет тысячи, сотни тысяч, миллионы жизней. Но как раз со вторым пунктом у Земмельвейса были трудности.

Он делился своими успехами с близкими друзьями. Да, среди них было много врачей-акушеров, и многие прислушались к Игнацу и стали мыть руки хлорным раствором, как он и советовал. Но все это оставалось на уровне дружеских бесед. Друзья убеждали его выступить с научным докладом, написать монографию, но Земмельвейс не хотел выступать публично.

(Позже биографы врача предположили, что тогда он еще не владел немецким языком так свободно, чтобы делать на нем научные доклады.) Дошло до того, что за Земмельвейса выступали его друзья, что, конечно, выглядело не так убедительно.

Густав Адольф Михаэлис

Единственное, что пока делал сам Земмельвейс, — это отправлял письма известным европейским акушерам. Кто-то проигнорировал открытие венгерского врача, кто-то оскорбился из-за того, что врачей уличили в нечистоплотности. Но нашлись у Земмельвейса и последователи.

Так, акушер Густав Адольф Михаэлис из Киля не просто прислал письмо с благодарностью, но и приложил статистику собственной клиники, в которой он начал применять метод мытья рук Земмельвейса. (Самого Михаэлиса открытие уже не спасло: он много лет винил себя в смерти рожениц от лихорадки и в конце концов покончил с собой.)

Тем временем Клейн, директор отделения, где Земмельвейс совершил свое великое открытие, считал, что уменьшение смертности от родильной горячки не более чем случайность. Клейн не считал нужным публиковать статистические данные и связывать их с новыми правилами мытья рук, введенными его подчиненным.

Клейн был известным консерватором, все, что его интересовало, — это дружба с венскими властями. Известно также, что во времена, когда родильная лихорадка особенно свирепствовала в стенах его клиники, он приказывал перенести умирающих рожениц в другие отделения, дабы уменьшить статистику смертности в своем.

Игнац Земмельвейс, 1858 год

Земмельвейс был антиподом Клейна. Борец за идею, за жизнь людей, за правду. И борец против режима: во время восстания в Вене в 1848 году венгр Земмельвейс входил в состав оппозиционной «академической лиги» и принимал участие в боях на баррикадах. Неудивительно, что в 1849 году, когда срок ординатуры Земмельвейса подошел к концу, его не продлили. Даже поддержка друзей, многие из которых были уже уважаемыми специалистами, не помогла Игнацу.

Земмельвейса уволили из венской клиники, но по-тихому — не продлили контракт. Громко не получилось бы: он уже приобрел европейскую известность, а его практику мытья рук хлорной известью перенимали практикующие врачи все большего числа роддомов.

В 1848 году, когда появились первые известия о практике доктора Земмельвейса, покончил с собой один из самых известных в Европе акушеров — доктор Густав Михаэлис из Киля. В посмертном письме он написал, что не спас свою умершую от родильной горячки племянницу, хотя это было так просто сделать.

В 1850 году Земмельвейс выступил наконец с тремя докладами, которые широко обсуждались. И новое место работы нашлось: Земмельвейса назначили доцентом теоретического акушерства в университете. Расписание на зимний семестр гласило: «Лекции по акушерству с практическими демонстрациями на фантомах, пять раз в неделю, доцент Земмельвейс». То есть новому доценту запрещалось оперировать на трупах, только на анатомических моделях (фантомах), что само по себе было признаком недоверия.

Через пять дней после назначения на должность, не попрощавшись с друзьями, которые так его поддерживали, Игнац Земмельвейс бежал. С Веной он закончил. В 1850-е годы стерилизация хлоркой по Земмельвейсу довольно широко вошла в практику европейского акушерства, можно сказать, снизу, по инициативе практикующих врачей.

Дикий венгр

Первые несколько недель в Будапеште Земмельвейс был уверен, что завязал с борьбой против косности и консерватизма. Он открыл частную врачебную практику и, кажется, был вполне доволен. Но уже в ноябре Земмельвейс попросил назначить его на место главного врача в женской больнице святого Роха. Других желающих все равно не было: работа была тяжелой и никак не оплачивалась. Но, как и всегда, Земмельвейс не мог пройти мимо человеческих страданий.

Когда Земмельвейс впервые пришел в больницу, то среди женщин обнаружил «шесть рожениц, одна из которых была уже мертва, но по-прежнему находилась в палате; одна была в агонии; четыре лежали в лихорадке». Игнац на собственные деньги купил в больницу новые простыни и поспешно вводил свои гигиенические порядки.

Портреты Игнаца Земмельвейса и Марии Вайденхофер в год свадьбы, 1857 год

За следующие пять лет работы Земмельвейса в больнице из 933 рожениц от родильной лихорадки умерло всего восемь. Научная репутация Земмельвейса упрочилась, он начал преподавать в университете. А в 1857 году 39-летний Земмельвейс женился на дочери богатого торговца, 18-летней Марии. У пары родилось пятеро детей.

Наконец Земмельвейс почувствовал в себе силы и уверенность для первой научной публикации. Он начал работу над монографией. «Мое учение предназначено не для того, чтобы покрываться пылью на книжных полках; его задача — нести людям счастье и жизнь». Какими бы благими намерениями ни руководствовался Земмельвейс, результат оказался плачевным.

Титульная страница первого издания монографии Игнаца Земмельвейсаia

Монография получилась слишком длинной (543 страницы), слишком высокопарной, перенасыщенной чужими цитатами и сложными для понимания таблицами. Но самое печальное, что автор вместо того, чтобы сделать упор на объективные данные, перешел на личности.

Земмельвейс обвинял своих коллег-акушеров в убийствах невинных матерей и превозносил собственное учение как единственное, что поможет «избавиться от кошмара родильной лихорадки, чтобы сохранить жен мужьям и матерей детям». И если по сути это было правильно, то форма была оскорбительной для других врачей и, конечно, мало способствовала приятию учения Земмельвейса.

Создалось впечатление, что молчавший все предыдущие годы врач решил разом высказать накипевшие в душе гнев и отчаяние. И он не стеснялся в выражениях. В опубликованных вслед за монографией открытых письмах европейским акушерам Игнац называл их невежественными, лицемерными и тщеславными. Кому-то досталось особенно.

Например, ученого и патологоанатома Рудольфа Вирхова Земмельвейс обозвал «скверным наблюдателем» и добавил, что «823 акушерки, окончившие курс под руководством Земмельвейса, высмеяли бы Вирхова, если бы он читал им лекцию о родильной лихорадке». Не обошел вниманием Игнац и своего давнего недруга, гинеколога Фридриха Вильгельма Сканцони: «…сколь колоссальное невежество рассеял Сканцони по всему миру своим учением о родильной лихорадке…»

Профессорский состав медицинского факультета Пештского университета (Игнац Земмельвейс стоит в центре со скрещенными руками), 1863 год

После публикации нескольких подобных открытых писем Земмельвейс заработал сразу три прозвища: «апостол трупных инфекций», «дикий венгр» и «будапештский сумасшедший». Но Земмельвейс не собирался останавливаться в своих обличениях. Он писал: «…тринадцать лет я молчал. Теперь моему молчанию пришел конец, правда теперь на моей стороне, и она просуществует так же долго, как долго женщины будут рожать».

Продолжение темы см. в след. статье Илларион Стоик. «Эффект Земмельвейса» и психологические проблемы науки

Публикация на Тelegra.ph

Подписывайтесь нa наш телеграм-канал @history_eco https://t.me/history_eco

См. еще: