Гилель Галкин. Духовный сионизм Ашера Гинцберга против политического сионизма Теодора Герцля

Пространные и едкие критические замечания Ахад а‑Ама на сионистский утопический роман Теодора Герцля Altneuland («Старая новая земля»), опубликованные в декабре 1902 года в престижном ежемесячном журнале на иврите «А‑Шилоах», вызвали волнение, которое не улеглось до лета, когда на Шестом сионистском конгрессе разразилась еще более яростная полемика.

Первая страница рецензии Ахад а‑Ама на утопический роман Теодора Герцля Altneuland («Старая новая земля»). Опубликована в журнале «Восход» в январе 1903 года. С.‑Петербург. Первая публикация на иврите в журнале «А‑Шилоах» (декабрь 1902) Архив издательства «Книжники»

Ахад а‑Ам, «Один из народа» (псевдоним основателя и первого редактора «А‑Шилоах» Ашера Гинцберга), — получил известность в качестве выдающегося ивритского публициста и сионистского мыслителя в 1890‑х годах. Он родился на Украине в 1856 году и с середины 1880‑х жил в Одессе, где одновременно вел очень замкнутую жизнь и выступал в качестве публичной фигуры.

Он был малообщительным по природе, но его блестящий интеллект и ощущение еврейской миссии принесли ему известность, которая одновременно грела его сердце и доставляла немалые неудобства. Не случайно единственной формальной группой, к которой он когда‑либо примыкал (и стоял у ее истоков), был полуподпольный орден «Бней Моше» («Сыновья Моше»), который видел своей задачей повышение культуры и образования евреев Восточной Европы, оставаясь при этом в тени, как тайная ложа.

Этот орден, просуществовавший совсем недолго и не добившийся ощутимых результатов, предпочитал действовать как можно менее открыто и не участвовать в событиях активно. Псевдоним «Один из народа» мог быть выбран с насмешкой или совершенно серьезно, но в любом случае этот человек не был тем, кем он себя называл.

И сионизм его был элитарным. В одной из ранних статей, написанной в 1889 году, «Не тем путем», он выступал против идеи Палестины как места, куда должны устремиться еврейские массы. Движение «Ховевей Цион», утверждал он, напрасно призывает к быстрому и масштабному заселению Земли Израиля.

Надеясь посостязаться с Америкой за бóльшую волну еврейских эмигрантов из Восточной Европы, оно дает невыполнимые обещания, суля евреям прибыльные хозяйства в новых сельскохозяйственных колониях, перспективные возможности для предпринимательства, цветущие еврейские деревни, где можно растить детей, и так далее, но эти обещания могут привести только к крушению иллюзий и обратной эмиграции.

Сионизм, говорилось в статье, не добьется успеха, апеллируя к самым примитивным мотивам людей. Только взывая к идеализму национального возрождения, а не к личной выгоде, можно привлечь поселенцев, способных перенести трудности жизни в Палестине. Их число может быть невелико, но они станут основой, на которой можно будет начать строительство.

Портрет Ахад а‑Ама с почтовой открытки Culture Club

В 1891 и 1893 годах Ахад а‑Ам предпринял две вылазки в Палестину и опубликовал отчет об увиденном в двух частях под названием «Правда о Земле Израиля». Эти очерки, посвященные десятилетнему опыту еврейской колонизации, подтверждали худшие предсказания «Не тем путем».

Куда ни посмотри, писал Ахад а‑Ам, всюду увидишь дурное управление, упущенные возможности, застой и деморализацию. Страна бедна и лишена ресурсов. Крошечная община сионистских иммигрантов перестала расти.

Их сельскохозяйственные колонии, которые поддерживает теперь парижский барон Эдмонд де Ротшильд и которыми управляют его чиновники, терпят экономический крах, их стратегия выращивания винограда одним урожаем ошибочна, крестьяне зависят от благотворительности и эксплуатации дешевого арабского труда, французские попечители деспотичны и некомпетентны — и при всем этом покупка евреями земли привела к невероятным спекуляциям.

Турецкое правительство, недоброжелательно настроенное по отношению к сионизму, коррумпировано и недееспособно; непомерные налоги и обременительные бюрократические правила сделали торговую деятельность в городах невыгодной. В еврейских школах детей учат либо на европейских языках, ничего не делая для привития еврейской культуры, либо на таком плохом иврите, что «юный ученик может только биться в искусственных цепях навязанной ему речи». Без полной переделки старой конструкции никакой серьезный рост ишува, палестинской сионистской общины, просто немыслим и уж точно нежелателен.

«Правда из Земли Израиля» содержала резкую критику. Однако она не заставила Ахад а‑Ама считать себя в меньшей степени сионистом. Пессимизм, заявлял он в нескольких работах, опубликованных в первой половине 1890‑х годов, оправдан только если мыслить в количественных показателях.

На основании голых цифр Палестине никогда не тягаться с Америкой и не добиться экономической способности абсорбировать больше, чем ничтожную долю многомиллионного мирового еврейства. В той степени, в которой проблемой этих миллионов были антисемитизм и вызванная им нищета, Палестина им никак не поможет. Им придется выживать в диаспоре, где большинство из них и останется.

Но если «еврейский вопрос» сионизмом не решить, то «вопрос еврейства» — это уже нечто иное. Он связан не с антисемитизмом, а с ассимиляцией, которая тем сильнее, чем слабее антисемитизм. В век все большей секуляризации еврейская религиозная традиция теряет влияние; не имея ничего, чем можно было бы ее заменить, евреи быстро теряют свою культурную и национальную идентичность, если только неевреи не отвергают их особенно агрессивно.

В Западной Европе этот процесс зашел уже очень далеко; среди американских евреев, приехавших из Восточной Европы, и в некоторых регионах самой Восточной Европы он тоже делает существенные успехи. В отсутствие противодействия он продолжит распространяться, разрушая еврейский народ изнутри.

И вот тут‑то Палестина могла бы сыграть существенную роль. Предположим, писал Ахад а‑Ам в 1892 году в очерке, посвященном памяти российского сиониста Леона Пинскера, сообщество евреев с высокими помыслами взяло бы на себя ответственность за реорганизацию палестинского еврейства.

Предположим, оно реформировало бы еврейское сельское хозяйство, освободив его от зависимости от благотворительности, виноградарства (сама по себе полублаготворительная инициатива, основанная на экспорте низкокачественных палестинских вин на еврейские рынки) и арабского труда, превратив крестьян в трудолюбивых землепашцев.

Предположим, оно перестроило бы еврейское образование, привезя лучших педагогов и учителей иврита, чтобы вырастить новое поколение образованной, патриотичной, свободно говорящей на иврите молодежи. Предположим, оно учредило бы прессу и книгоиздательство на иврите, которое удовлетворяло бы интеллектуальные и культурные потребности этого поколения. И предположим, что в диаспоре распространился бы слух, что существуют

…настоящие еврейские крестьяне, — настоящие крестьяне, которые собственными руками пашут, сеют и жнут, и настоящие евреи, цивилизованные люди, которые, вернувшись вечером с поля, переодеваются и читают книги… Так что же удивительного, что многие выдающиеся люди из нашего народа начали ездить в Палестину, чтобы собственными глазами посмотреть на это чудо?

И когда они приехали и увидали все это и еще многое другое, они почувствовали в своем сердце глубокую любовь к стране своих отцов и к своим братьям, живущим на ней и прославляющим имя Израиля среди народов своим естественным и здоровым образом жизни <…> и всякий гражданин своей нации считал своим почетным долгом быть в числе «друзей Сиона» и изредка посещать страну своих отцов, во время своих заграничных путешествий, предпринимаемых ради отдыха.

Жители еврейского поселения в Петах‑Тикве. Открытка. Палестина. 1878

Напоминает придуманных Йосефом Перлом еврейских крестьян в Крыму, воплощение маскильского идеала здорового еврейского духа в здоровом теле, только теперь они еще превратились в туристическую достопримечательность. Но Ахад а‑Ам смотрел дальше:

А еврейская молодежь, получившая воспитание в школах Союза, начала ездить в просвещенные страны (ибо Союз посылает наиболее талантливых учеников, для усовершенствования в науках, за границу), и — о чудо из чудес! — появились интеллигентные молодые люди, которые не были ни немцами, ни французами и т. д., — а только и исключительно евреями из еврейской страны!

Йосеф Перл (1773 — 1839), видный деятель еврейского Просвещения (Хаскалы) в Галиции. Он видел в создании земледельческих колоний один из путей рационализации еврейской жизни.

Они, правда, умели говорить на различных языках, но их собственным языком был язык древних евреев… А когда они увидали, что их христианские товарищи относятся даже с уважением к этому древнему языку, на котором написаны «священные книги», тогда и они со своей стороны вспомнили, что на этом языке говорили когда‑то в далеком прошлом их отцы, и под конец прониклись даже некоторой гордостью…

И многие вдруг открыли даже особую прелесть в его звуках и принялись усердно изучать его. А раз появилось много желающих учиться, то нашлись и «учителя еврейского языка из Палестины», к которым обращались охотнее, чем к учителям, происходящим из других стран, как при изучении всякого живого языка охотнее обращаются к учителям, вышедшим из той страны, в которой говорят на этом языке .

Жители еврейского поселения в Петах‑Тикве Открытка. Палестина. 1878

Одним словом, палестинские евреи создадут модель еврейского общества, влияние которого распространится на диаспору, наделяя ее гордостью и целью. Но такое не может произойти за одну ночь, писал Ахад а‑Ам. Такое сообщество не будет действовать импульсивно или в надежде на быстрые результаты. Оно будет руководить событиями медленно, не пытаясь сократить путь и строя ишув иммигрант за иммигрантом и колония за колонией, до тех пор, пока

…не достигло, наконец, по прошествии нескольких поколений, своей заветной цели: создало в Палестине «духовный национальный центр» для еврейства, горячо любимый всем народом и объединяющий и связующий весь народ; центр знания и мысли, языка и литературы, физического труда и душевного здоровья, подлинную миниатюру еврейского народа, каким он должен быть .

Вряд ли нужно говорить о сходстве между благородной сионистской директорией Ахад а‑Ама и орденом «Бней Моше», еще действовавшим, когда он писал эти строки. Скорее всего, он считал «Бней Моше» ядром, вокруг которого и сформируется это сообщество. Но его элитарность, основанная на видении Палестины как источника вдохновения для мирового еврейства, а не на физическом национальном очаге для них, обладала большой психологической привлекательностью.

Бней Моше — сионистская организация, орден был основан по образцу масонских лож, основан в Одессе в 1889 г, в него входили Ахад а Ам (основатель и духовный лидер) и Хаим Вейцман, впоследствии первый президент Израиля.

Она отвечала на главный вопрос, столь тревожно стоявший в «Правде о Земле Израиля»: если сионистская колонизация Палестины развивается с черепашьей скоростью, тогда как еврейская эмиграция в другие страны растет не по дням, а по часам, то в чем смысл сионизма? И как можно называть себя палестинофилом, если трудности отпугивают тебя от жизни в Сионе?

И вот успокоительный ответ. Числа не важны. Палестине не нужны большие массы поселенцев; на самом деле, если их окажется больше, чем можно будет продуктивно абсорбировать, это даже нанесет вред. Земля Израиля будет «сначала для еврейства, а впоследствии и для евреев» . Сионизму нужно проявить терпение. А если читатели жаловались: «Как длинен этот путь и как далека эта надежда!» , то Ахад а‑Ам мог ответить им только:

Да, братья! Далека, очень далека та пристань, к которой мы стремимся душою. Но тысячелетнему страннику никакой путь не должен казаться слишком длинным .

Появление соперника

Хотя у предложенного Ахад а‑Амом направления сионизма были свои критики, например Моше Лейб Лилиенблюм, который считал его пораженчеством, к середине 1890‑х годов он приобрел широкую популярность в Восточной Европе. Поездки Ахад а‑Ама в Палестину придавали ему убедительности. Другие спорили о стране. Он там бывал.

Мойше Лейб Лилиенблюм (1843 — 1910), еврейский писатель и общественный деятель.

Он много путешествовал, исследовал, собирал мнения и статистику, разговаривал с экспертами. Он обладал информацией из первых рук и на ее основании придерживался трезвого реализма и видел на много ходов вперед, что сделало его ведущим сионистским интеллектуалом эпохи.

А потом, в 1896 году, появился Теодор Герцль со своей книгой «Еврейское государство». На самом деле, книга была написана в 1896‑м, в год суда над Дрейфусом, который Герцль освещал в роли парижского корреспондента популярной венской газеты Neue Freie Presse. На немецком языке книга была опубликована в начала следующего года, невзирая на недовольство тех, кто прочитал ее в рукописи и счел безумием.

По рациональным стандартам того времени она и была безумием. Тоненький томик, чуть побольше брошюры, состоял из двух частей: в более короткой объяснялось, почему, столкнувшись с антисемитизмом, который неминуемо распространится на весь мир, европейские евреи нуждаются в собственном государстве, а в более длинной излагалось, как нужно поэтапно организовать массовый исход в свою страну.

Вторая часть книги, вероятно, показалась читателям особенно странной. Призыв к еврейскому государству из уст успешного венского журналиста и драматурга, которого никто не мог бы заподозрить в особой склонности к еврейству, могли бы проигнорировать, сочтя эксцентричным.

Пошаговый план достижения цели с помощью международных дипломатических соглашений, акционерных обществ с достаточным капиталом, обширных земельных приобретений, скоординированной сети железнодорожного и водного транспорта, на котором будут прибывать эмигранты, и современных городов, которые должны в рекордные сроки подняться в пустыне, чтобы разместить новоприбывших, — все это никому не показалось бы продуктом рационального ума.

В то время могло показаться, что Герцлю повезло, что «Еврейское государство» после публикации осталось более или менее незамеченным. Причем не только в Германии и Австрии, где сама идея сионизма была курьезом, но и в еврейской Восточной Европе, где о сионизме говорили постоянно.

Хотя считается, что Герцль появился на небосклоне восточноевропейского еврейства как внезапная сияющая комета, это вряд ли соответствует действительности. Беглый обзор ивритской прессы дает понять, что им почти никто не интересовался почти вплоть до начала Сионистского конгресса, который он организовал в конце лета 1897 года.

Но даже когда его существование признали и его статья, переведенная из австрийского еженедельника, появилась в варшавской ежедневной газете на иврите «А‑Цфира», никто не мог представить, какую роль ему предстоит сыграть. Во введении к статье редактор «А‑Цфира» Нахум Соколов описывал Герцля читателям, которые никогда о нем не слышали, как автора, «широко известного в венском литературном мире», чьи идеи, хотя «их практичность можно оспорить», заслуживают того, чтобы их выслушали.

И действительно, даже по мере роста возбуждения с приближением открытия конгресса, запланированного на 28 августа, восточноевропейские сионисты, по большей части ученики Ахад а‑Ама, сохраняли скептицизм. Первые сообщения с конгресса показались им претенциозными.

Сам Герцль был выскочкой, евреем, который совершенно не разбирался в иудаизме и внезапно ворвался в движение, годами пропагандировавшее колонизацию Палестины. Он представлял собой образец того, насколько говорившие на идише и читавшие на иврите евреи Восточной Европы с их естественной связью с традициями и культурой народа отличаются от лишенных корней евреев Запада, которым нужен был антисемитизм, чтобы напомнить им, кто они такие.

И что еще хуже — Герцль недооценивал значение колоний, учрежденных в Палестине движением «Ховевей Цион», называл их ненужным провоцированием турок, у которых он рассчитывал выкупить или взять в аренду всю страну, выплатив с помощью еврейских финансистов огромные внешние долги Турции, а если это окажется невозможным, говорилось в «Еврейском государстве», он готов был «взвесить» территории в Аргентине, где родившийся в Баварии банкир и железнодорожный магнат барон Морис де Гирш без большого успеха пытался селить евреев с начала 1890‑х годов. Герцль не верил, что языком еврейского государства должен быть иврит, на котором, по его словам, невозможно даже купить железнодорожный билет.

Морис де Гирш (1831 — 1896), немецко-австрийский дворянин, еврейский меценат, основатель Еврейского колонизационного общества, которое занималось организацией еврейской иммиграции в Аргентину.

Последователям Ахад а‑Ама весь проект Герцля казался пародией, дикой раздутой версией того фантастического сионизма, который осуждал Герцль. «Восточным» людям он был не нужен. «Если послушать адвокатов [Герцля], — говорилось в передовице номера санкт‑петербургской ивритской газеты “А‑Мелиц” от 8 августа, — то можно подумать, будто этот гений внезапно открыл, что еврейский народ еще жив, сам того не зная, и нужно немедленно сообщить ему об этом факте <…> и о существовании страны под названием Израиль, в которой он может возродиться».

В том же самом номере будущий историк литературы Йосеф Клаузнер счел необходимым предостеречь тех, кто насмехался над Герцлем, а таких среди восточноевропейских сионистов было почти столько же, сколько среди антисионистов на Западе. Он писал:

Мы можем не соглашаться с подходом Герцля и даже обязаны делать это, на что имеют право все палестинофилы, присутствующие на Базельском конгрессе, если мы считаем, что он навредит неуклонному росту еврейского поселенчества в Палестине <…> Возможно, политико‑дипломатический сионизм Герцля опасен, и еврейский народ нужно предупредить об этом. Но смеяться? Не стоит отвергать такие идеи [как у Герцля] остротами.

Иосиф Львович Клаузнер (при рождении Йосл-Гдале Кло́узнер, 1874 — 1958), еврейский историк, литературовед, лингвист, сионистский и общественный деятель

И все же, когда в Базеле собрался конгресс, Герцль со всей театральностью, которую он усвоил на венской сцене, провел его с большим блеском. От огромного бело‑голубого флага, украшавшего вход в казино, снятого под конгресс, до фраков, в которые должны были быть одеты делегаты, — все было рассчитано на то, чтобы поразить торжественностью.

«Открытие конгресса было просто великолепным», — писал репортер ивритского еженедельника «А‑Магид» Реувен Ашер Браудес. Присутствовали 192 делегата из множества стран плюс многочисленные представители еврейской и европейской прессы и видные литераторы, в том числе Ахад а‑Ам. На открытии Герцль произнес «изящную» речь.

За ней следовало обращение, посвященное состоянию мирового еврейства, произнесенное знаменитым немецким еврейским писателем Максом Нордау, недавно уверовавшим в сионизм, «и каждое слово поражало как стрела». Никогда раньше не бывало такой международной ассамблеи еврейского народа.

В последнем репортаже Браудес, утверждая, что «мы [восточноевропейские евреи] гораздо лучше организаторов конгресса знаем, что такое еврейство», признавался:

Конгресс был похож на чудесный сон, потрясающий, божественный спектакль <…> Это было невероятное событие, не потому что оно пришло к каким‑то большим решениям, стало свидетелем шумных споров или породило какие‑то выдающиеся прозрения, а само по себе <…> Нашему народу достаточно знать, что теперь ему есть на что надеяться, что у него еще есть воля к жизни, что он взял свое будущее в собственные руки.

Собственная речь Герцля действительно была шедевром умелой риторики, и в ней он сделал попытку успокоить восточноевропейских делегатов, о взглядах которых к тому моменту уже прекрасно знал, не сходя с собственных позиций.

Бросив риторический вызов последователям Ахад а‑Ама и ортодоксальным делегатам конгресса, он заявил, что сионизм должен стать «возвращением к еврейству еще до возвращения в еврейскую страну», а колонии «Ховевей Цион» назвал достойными «искренней признательности» еврейского народа за то, что они стали «первым, а ничуть не последним словом сионистского движения» — чей успех зависит от массового поселенчества, которое начнется после того, как Турция и весь миру признают право евреев на Палестину.

Делегатам с Востока Герцль понравился. («Он высокий и красивый, — рассказывал Реувен Брайнин в “А‑Мелиц”, — еврейский тип в чистом виде, с редким обаянием и восточной грацией, темные глаза его сверкают как угли, придавая величие его мягкому и приятному лицу».) Их захватила атмосфера еврейской солидарности, царившая на конгрессе. «Каждому из нас [присутствовавших на конгрессе], — сообщал Брайнин, — казалось, что он длится больше, чем три дня. Мы как будто знали друг друга много лет. Если бы жизнь измерялась мыслями и чувствами, то в Базеле мы прожили годы».

Так казалось всем, кроме Ахад а‑Ама. В Базеле он ощущал себя, писал он по возвращении в Одессу, «подобно скорбящему на свадьбе». Действительно призыв «к национальному ответу на еврейский вопрос» прозвучал громко и отчетливо. Герцль, с которым у него была краткая встреча, произвел положительное личное впечатление.

Если бы конгресс собрался на один символический день и тут же был бы распущен и все сердца «переполнялись ощущением святости» , поводов для жалоб не было бы. Но, к сожалению, момент был потрачен зря. Еще два дня прошли в спорах комитетов о том, как сформулировать программу сионизма, о том, как просить мир его признать, о еврейском банке, который будет это финансировать, и так далее, как будто все это настоящая реальность, а не бесплодные фантазии.

Но даже если это не просто мечты — даже если еврейское государство Герцля появится, рассуждал Ахад а‑Ам, — какой цели оно может служить, не имея еврейского содержания, которое Герцля не интересует?

Чего можно добиться наличием еще одной маленькой страны, которую сильные соседи будут перебрасывать друг другу, как мячик, выживающей благодаря «дипломатическим уловкам» и заискивающей перед могущественными державами? «Невозможно, чтобы древний народ, который некогда был светом для других наций, удовлетворился столь незначительной компенсацией за все перенесенные им беды».

В тени Герцля

Во всем этом, как справедливо заметил израильский историк Йоси Гольдштейн, говоря об Ахад а‑Аме и Герцле, несомненно, был элемент уязвленной гордости и даже тщеславия. Многие считали Ахад а‑Ама главным представителем сионизма — да и сам он считал себя таковым. А теперь он оказался в тени человека, который не только во многих отношениях был его противоположностью, но и совершенно не ценил его значение.

Это было мучительно. Хотя последовало еще множество сионистских конгрессов, они проходили каждый год, Ахад а‑Ам больше туда не ездил. Многие из его последователей ездили и сформировали неформальную оппозицию Герцлю, называя себя Демократической фракцией. Одним из лидеров этой фракции был юный Хаим Вейцман. Герцль обращал на это мало внимания.

Хаим Азриэль Вейцман (1874 — 1952), учёный-химик, первый президент Государства Израиль (1948–1952). Также он был президентом Всемирной сионистской организации (1920 – 1931) и (1935 – 1946).

В те годы он бы полностью поглощен «дипломатическими уловками», над которыми насмехался Ахад а‑Ам: постоянно ездил в Стамбул, пытаясь соблазнить султана обещаниями несуществующих денег, тщетно упрашивал богатых евреев предоставить эти деньги, использовал все возможные связи, чтобы получить аудиенции у кайзера Германии, которые ни к чему не приводили, вел переговоры с британцами по поводу учреждения еврейского протектората на Синайском полуострове.

«Великая задача, — писал Герцль сыну вскоре после Первого конгресса, — привести народ в движение». Больше всего он боялся, что приведенное в движение застрянет и остановится. Подобно игроку в покер со слабыми картами, он мог надеяться на победу, только блефуя. Ахад а‑Ам, который всегда считал Герцля просто‑напросто фокусником, не упускал случая проехаться по нему, часто саркастически называя его «сионистским лидером». Однако он сдерживал себя до публикации Altneuland.

Титульный лист романа Теодора Герцля Altneuland («Старая новая земля»). Лейпциг. 1902

Герцль многие годы хотел написать такое художественное произведение. Его заголовок, «Альтнойланд», то есть «Старая новая земля», взят из названия пражской синагоги Альтнойшул — Староновая, построенная в XIII веке под именем Нойшул. Но источником вдохновением для самого романа послужило собственное сочинение Герцля «Еврейское государство».

Желая дать отпор критикам как сионистского, так и антисионистского направления, которые называли изложенный там проект еврейского государства слишком самонадеянным, он решил показать, как его можно использовать для конструирования более развитого общества, чем рисует Ахад а‑Ам, и способного принять миллионы, для которых, по мнению Ахад а‑Ама, в Палестине места не найдется.

Действие Altneuland начинается в 1902 году с пролога. Главный герой Фридрих Левенберг — венский еврей 23 лет, отвергнутый любимой девушкой, разочаровавшийся в буржуазном еврейском обществе, к которому она принадлежит, и страдающий острой формой Weltschmerz («мировой скорби»).

Откликнувшись на объявление в газете, автор которого ищет «образованного, разочарованного в жизни молодого человека, согласного сделать последний опыт над своей неудавшейся жизнью», он знакомится с неким мистером Кингскуртом, урожденным Кенигсхофом, — состоятельным немецким аристократом, который уехал из Европы в Америку, а затем, пресытившись цивилизацией, купил маленький остров в южной части Тихого океана, где собирается прожить остаток жизни. Он ищет компаньона, с которым мог бы разделить это будущее, и Фридрих, считая, что терять ему нечего, соглашается к нему присоединиться.

Действие перемещается в 1922 год. Фридрих и Кингскурт, проведя два десятка счастливых лет на острове, плывут на яхте обратно в Европу, охваченные любопытством, что же случилось за их отсутствие. Пройдя через Суэцкий канал, они решают навестить Палестину — страну, которая была нищей и заброшенной, когда они останавливались здесь по пути на остров.

К их удивлению, она сильно изменилась. Блестящие города с широкими бульварами пришли на смену нищим городишкам; зеленые поля, которые обрабатывают машины, простираются на месте бывших болот и пустых холмов; поезда и автомобили мчатся по дорогам, где когда‑то ходили только ослы и верблюды; провода, по которым бежит электричество, вырабатываемое водой из канала между Средиземным и Мертвым морем, уходят за горизонт. Повсюду бесшумные скоростные трамваи, большие современные магазины, удобные жилые дома, даже театры и опера. Фридрих и Кингскурт не верят своим глазам.

И все это, как они узнают, плод труда Нового общества для колонизации Палестины — организации, созданной сионистским движением по договору с турками вскоре после того, как два наших героя уплыли в Тихий океан. Организацию финансировали лондонские банкиры под разумный процент, и ей удалось эффективно перевезти большинство европейских евреев, желающих избежать антисемитизма, на новую родину.

Совет мудрецов максимально выгодно использовал собственность эмигрантов, приобретя у палестинских арабов обширные земельные владения без того, чтобы поднять цены, организовал переезд, запустил необходимую инфраструктуру перед прибытием новых поселенцев и обеспечил их жильем и работой.

Теодор Герцль на пути в Палестину. 1878

Успешно созданное на основе новейших технологий, Новое общество, которое также называется Альтнойланд, действует на основе самых прогрессивных политических и экономических принципов. Это полная демократия, где действует всеобщее избирательное право, а гражданские и религиозные права нееврейских меньшинств неуклонно соблюдаются.

(Герцль иллюстрирует это длинной сценой, которая разворачивается на заседании совета деревни Нейдорф, в ходе которого жители по рекомендации президента Альтнойланда Давида Литвака подавляющим большинством голосов отвергают платформу националиста и смутьяна доктора Гейера, предлагающего изгнать неевреев из Нового общества.)

Крупнейшие предприятия представляют собой артели, управляемые самими рабочими. Все имеют право на бесплатное образование и здравоохранение. Палестина превратилась в страну, которой может позавидовать любой европеец.

И именно это, писал Ахад а‑Ам в рецензии на Altneuland в «А‑Шилоах», и доказывает все, что он все время говорил о Герцле. «Тайное стало явным! — начал он, как будто поймал Герцля с поличным. — Сионистский лидер наконец‑то рассказал о своем видении мессианской эпохи, которая уже не за горами». В еврейской утопии Герцля нет ничего еврейского. Это всего лишь реплика Европы — лучшего в Европе, это правда, ну и что с того? — перенесенная на Ближний Восток.

Ахад а‑Ам одну за другой перечисляет характерные черты и учреждения Нового общества. Самые образованные его члены говорят по‑немецки; простой народ — на идише. Спектакли в драматических и оперных театрах (куда, с восторгом заметил Ахад а‑Ам, альтнойландцам нужно надевать белые перчатки, как в Париже) тоже идут на этих языках, а также на французском, английском, итальянском и испанском — на чем угодно, кроме иврита. Многочисленные газеты и журналы в киосках имеют еврейское содержание — «но какое именно, нам не говорят».

В программу школ Альтнойланда, где преподавание идет не на иврите, входят естественные науки, европейские языки и спорт, но, похоже, нет еврейской истории или культуры. Жители страны больше гордятся хорошими отношениями с мусульманскими и христианскими соседями, чем собственными традициями. Хотя существует Еврейская академия, созданная по образцу Французской академии, ее целью провозглашается поощрение «заслуги перед человечеством».

Евреи, видимо, тоже получают пользу от этой деятельности, будучи частью человечества. «А почему же она называется Еврейской академией? — спрашивает Ахад а‑Ам и тут же отвечает на свой вопрос. — Может быть, потому, что только евреи могут так обращаться с собственным языком и литературой».

И действительно, продолжал Ахад а‑Ам, если представить себе, что «сионистский лидер» возглавит движение не за возвращение евреев в Палестину, а за возвращение американских негров в Африку и напишет про это роман,

…то чем негритянский Альтнойланд будет отличаться от сионистского? Я думаю, не будет преувеличением сказать, что достаточно будет нескольких поверхностных изменений, чтобы полностью африканизировать книгу [Герцля]. [Его вера в] подражание другим без малейшей оригинальности; стремление всеми силами избежать национального шовинизма, даже если это означает забвение национальной принадлежности, языка, литературы и духовных склонностей народа; желание унизиться, чтобы показать, как велика, пусть даже до отвращения, ваша терпимость <…> все это обезьянничанье у других без малейшего признака национальных отличительных черт. Дух рабства в свободе, дух западноевропейской диаспоры повсюду <…>

Еврейский ренессанс, который будет поистине еврейским, невозможно создать за одну ночь акционерными обществами и артелями. Исторический идеал требует исторического развития, а для исторического развития необходимо время.

«Рабство в свободе» — это название одного раннего очерка Ахад а‑Ама, где тот противопоставлял евреев Восточной Европы, которые внутренне свободны, невзирая на внешнее угнетение, их эмансипированным западноевропейским собратьям, рабски усвоившим культуру эмансипаторов. Герцль был интеллектуальным и духовным рабом — таков вывод рецензии на Altneuland в «А‑Шилоах». Читать между строк тут нечего.

И грянул бой

Одновременно с публикацией в «А‑Шилоах» рецензия Ахад а‑Ама вышла в русско‑еврейском журнале «Восход». Тогда же автор отправил ее в немецкий ежемесячный еврейский журнал Ost und West с просьбой перевести и напечатать. Редакторы Ost und West так и поступили, послав гранки Герцлю с просьбой прокомментировать.

Герцль был уязвлен. С его точки зрения, он приложил немало усилий, чтобы подчеркнуть еврейский характер Альтнойланда. Фридрих и Кингскурт присутствуют у него на пасхальном седере; проводят шабат в Иерусалиме, и умиротворенная атмосфера вызвала у них «благоговейное настроение» ; они посещают главную городскую синагогу — реплику древнего Храма, где «вернувшиеся сыновья древнего народа господа Б‑га стояли на родной земле и возносили свои души к невидимому» ; от своих проводников герои узнают о том, что в Новом обществе соблюдается библейский юбилейный год, когда всем должникам прощают долги, — уникальный инструмент социальной справедливости; в Национальном театре исполняют пьесу о лжемессии Шабтае Цви (это после того, как самого Герцля обвинили в лжемессианстве!).

Он не мог понять, почему Ахад а‑Ам считает, что все это пустое и показное. Опасаясь ущерба, который может нанести ему и возглавляемому им движению рецензия и не желая ввязываться в недостойные споры, он попросил ответить за себя Нордау, своего ближайшего и самого доверенного коллегу‑сиониста.

Нордау с удовольствием откликнулся на его просьбу. Культурный и политический иконоборец консервативного склада, он больше всего на свете любил литературные перебранки. Эту он начал со статьи, опубликованной в сионистском еженедельнике Die Welt в марте 1903 года, где по пунктам опроверг все положения рецензии Ахад а‑Ама, а потом набросился на самого автора. Ахад а‑Ам, писал он, фанатичный националист.

Он не способен «отделаться от чувствований гетто» . Единственная свобода, которую он признает, — это свобода в гетто. Он считает, что еврейскому государству не подобает хорошо относиться к неевреям. Он высмеивает Герцля за то, что тот привез из Европы оперы и белые перчатки, по той причине, что сам хотел бы привезти инквизицию. Он считает, что сионизм должен развиваться медленно, вот только антисемитизм распространяется быстро. И к чему это приведет, если евреи ничего не сделают, «поймет последний глупец».

Короче говоря, писал Нордау, Ахад а‑Ам

…не сионист. Он — противоположность сиониста. Это лишь простая уловка, когда он говорит о «политическом» сионизме, думая уверить, что имеется еще какой‑то другой, таинственный, никогда не объясненный, его собственный сионизм. «Политический» сионизм — это тавтология.

Сионизм, который не был бы политическим, т. е. который не стремился бы к созданию убежища для неспособной или не желающей ассимилироваться части еврейского народа, не был бы вообще сионизмом; а тот, кто пользуется этим словом в ином смысле, чем определенное базельской программой, тот просто дурачит людей. Это мы считаем долгом своим сказать нашим русским братьям, которые являются хорошими сионистами или, наверное, были бы таковыми, но которые не совсем разбираются в игре Ахад‑Гаама .

Макс Нордау. Открытка. Конец XIX — начало XX века

Рецензия Ахад а‑Ама в «А‑Шилоах» вызвала переполох по всему сионистскому миру. Теперь последовала новая волна, спровоцированная статьей Нордау. В газетах, журналах, открытых письмах и манифестах на иврите, идише, русском и немецком языках сторонники Ахад а‑Ама отстаивали его правоту. Нордау написал «гнусную листовку».

Он породил «тираду, полную ненависти». Его статья «оскорбляет свободу мысли» и «человека и писателя, которым все восхищаются, который стоит в авангарде нашего национального движения». Кроме желчности, ему нечего предложить. «Разве может, — вопрошал Йосеф Клаузнер, — змея не кусать?»

Но и у Нордау защитников было не меньше. «Герцль строит, а вы разрушаете», — заявлял сионистский интеллектуал Шмарьяу Левин в открытом письме Ахад а‑Аму; Altneuland — это роман, а не политический трактат, и судить его надо по законам романа. Ахад а‑Ам, писал немецкий сионист Сами Гронеман, обыкновенный придира, который, «столкнувшись лицом к лицу с Ахиллесом, видит только его пяту»; он написал свою рецензию, «чтобы сокрушить политический сионизм».

Нордау, говорилось в послании в «А‑Мелиц», говорил резко только потому, что «нужна тяжелая артиллерия, чтобы сокрушить твердыню ложных идей». Это сам Ахад а‑Ам, а вовсе не Герцль, «фантазер», утверждал русский сионист Гилель Златопольский. Ахад а‑Ам сознательно раскалывает сионистское движение, и Нордау справедливо осудил его.

Публиковались десятки мнений за и против. Многие видели корень конфликта в споре между еврейством Восточной и Западной Европы. «Сколько западного высокомерия, — писал Клаузнер, — в выдумках Нордау — высокомерия по отношению к восточным евреям, высокомерия по отношению к ивритской литературе, ее авторам и читателям!»

Один из этих авторов, Миха Йосеф Бердичевский, будучи сам суровым критиком Ахад а‑Ама, тем не менее заметил: «Нас [евреев Восточной Европы] задело не просто поругание имени Ахад а‑Ама <…> Этот гнусный афронт направлен на самые устои нашего народа, на нас, евреев [Востока]». С другой стороны линии фронта близкий соратник Герцля Макс Мандельштам писал ему: «Не обращайте внимания на завывания Ахад а‑Ама и всех этих полуазиатских ешиботников <…> Русское болото ожило, и лягушки заквакали».

И все же это была не просто битва между Востоком и Западом. Мандельштам сам был русским евреем, как и Левин, Златопольский и многие другие, кто занял сторону Нордау, и Нордау получал публичные заверения в поддержке со стороны сионистских обществ Минска, Белостока, Ровно, Лодзи и Одессы. И наоборот, целый ряд крупных западноевропейских сионистов, таких как Маркус Эренпрайс, Беньямин Загель, Мартин Бубер, Альфред Носсиг, Дэвис Трич и Давид Ноймарк, поддержали Ахад а‑Ама и подписали обращения в его защиту.

Маркус (Мордехай) Эренпрайс (1869 — 1951), шведский раввин, еврейский писатель, издатель и сионистский деятель.

Эренпрайс, который в отличие от большинства участников изо всех сил стремился увидеть обе стороны конфликта, справедливо назвал его столкновением «одной [легитимной] точки зрения с другой». Они вовсе не обязательно взаимно исключают друг друга.

«Возможно, — писал он, — победу в итоге одержит третья, синтетическая позиция, которая объединит культурный и политический сионизм». Однако пока что «внутри сионистского движения существуют две различные школы, и сторонники каждой из них имеют право защищать свои убеждения как могут».

Источник

Публикация на Тelegra.ph

Подписывайтесь нa наш телеграм-канал @history_eco https://t.me/history_eco

См. еще:

Ключевые слова: духовный сионизм, Ахад а Ам, Ашер Гинцберг, Теодор Герцль, Макс Нордау,