А. Комогорцев. Р. Генон и А. Мэйчен о природе зла

В 1990 г. в Милане вышла книга А. де Дананна «Память крови»[1], в которой рассказывалось о существовании и практиках тайных аристократических культов, восходящих к глубокой древности. Под псевдонимом Александра де Дананна скрывались итальянские авторы А. Боэлла и А. Галли, выпустившие около двух десятков книг на итальянском и французском языках, посвященных наиболее загадочным личностям, организациям и практикам европейской эзотерической традиции. Ссылаясь на редкие тексты и неопубликованные рукописи членов различных эзотерических организаций, авторы рассказывали о секретных методиках тайных родовых сообществ, ответственных за духовную деградацию современного человечества (т.н. «черная аристократия» – не путать с «черной знатью» (aristocrazìa nera), т.е. итальянскими аристократическими семьями, связанными родством с папством при папе римском Пие IX»).

Обложка книги А. де Дананна «Память крови», 1990

В книге утверждалось, что происхождение «черных родов» восходит к потомству плотского союза «дочерей человеческих» и библейских «стражей». В частности, свое происхождение от потомков этого союза вели некоторые патрицианские семьи языческого Рима, сохраняющие в своей крови некую «память» об этом экстраординарном событии в форме набора особых «сверхъестественных» качеств. Эти качества могут быть актуализированы с помощью особых ритуалов и методик халдейского и египетского происхождения, некогда воспринятые этими семьями, и практикуемые их влиятельными потомками вплоть до наших дней. Непосредственной воспреемницей этой элитарной идеологии являлась номинально христианизированная венецианская аристократия.

Авторы «Памяти крови» указывают, что частным случаем успешной актуализации особых качеств является бессмертие индивида, достигающееся посредством буквального трансферта его личности в тело одного из своих потомков. В той или иной степени, к такого рода секретным методикам восходят распространенные в разных культурах и на разных материках ритуальные вампиризм, сперматофагия, каннибализм, а также операции с человеческим прахом и семенем, некромантия, и сексуальные сношения с психическими сущностями, появление которых непосредственно связано с грехопадением «стражей».

Несмотря на спорность некоторых утверждений и неоднозначное качество источников, использованных авторами книги, в представленной позиции нет ничего принципиально невероятного. В 1928 г. в работе «Языческий империализм» итальянский философ-традиционалист и знаток герметической традиции барон Ю. Эвола (1898–1974) писал: «Во всех великих традиционных цивилизациях: от Китая до Греции, от Рима до нордических праплемен и далее до ацтеков и инков, везде аристократ характеризовался не тем про­стым обстоятельством, что у него были предки, а тем, что предки аристократа были божественными предками. Аристократы вели свой род от полубогов, т.е. от существ, реально причастных к трансцендентным формам жизни и основавших то, что в высшем смысле этого слова можно назвать Традицией; от существ, передавших своим потомкам обожествленную кровь и вместе с ней ритуалы, т.е. определенные операции, тайну которых хранили все аристократические семьи, и которые служили для открытия перед потомками пути к духовному завоеванию, впервые совершенному этими предками, и для постепенной актуализации скрытых потен­ций»[2].

Книга «Память крови» носит подзаголовок «Контринициация, культ предков, кровь, кости, прах, палингенез». Авторство термина «контринициация» принадлежит французскому исследователю традиционного символизма и знатоку западного эзотеризма философу-традиционалисту Р. Генону (1886–1951), сформулировавшему его в ряде своих работ («Заметки об инициации», «Инициация и духовная реализация», «Царство количества и знамения времени» и др.)[3]. Наиболее подробно концепция контринициации изложена в работе Генона «Царство количества и знамения времени» (1945)[4]. Термином контринициация он обозначает то, с чем оказываются связанными человеческие субъекты действия, через которых исполняется всякая антитрадиционная деятельность[5]. Таким образом, контринициация является отправной точкой антитрадиционной деятельности[6].

Титульный лист французского издания книге Р. Генона «Царство количества и знамения времени»

Генон подчеркивает, что контринициация – это не просто условное наименование, но «выражение, которое соответствует очень конкретной реальности настолько точно, насколько это возможно»[7]. Контринициация противостоит инициации, как воплощению духа традиции, позволяющему достичь эффективной реализации сверхчеловеческих состояний[8]. При этом контринициация совершенно отлична от псевдоинициации, существующей  в многочисленных организациях, большинство из которых связано с какой-либо формой «неоспиритуализма», точно также как отличны подделыватель и подделка[9].

Контринициатическая деятельность предполагает реализацию двух главных фаз, ставящих своей целью «материализацию» мира (подразумевающую его изоляцию от влияния высших сфер), и последующее «растворение» его защитных механизмов с целью открытия доступа в мир сил низшего порядка: «После полного, насколько возможно, закрытия телесного мира, нужно было, не позволяя восстановить никакой связи с высшими сферами, открыть его снизу, чтобы дать доступ деструктивным и разлагающим силам из низшей тонкой области; именно “развязывание”, можно сказать, этих сил и их введение в действие для завершения извращения нашего мира и приведения его действительно к окончательному разложению и составляет эту вторую часть или вторую фазу, о которой мы только что говорили»[10].

Вторая фаза контринициатической деятельности должна увенчаться установлением контртрадиции, которая, согласно Генону, соответствует «царству Антихриста»[11]. Однако, видимый триумф контртрадиции будет только временным: «в тот самый момент, когда он покажется наиболее полным, она будет разрушена действием духовных влияний, которые тогда станут вторгаться, чтобы непосредственно приготовить окончательное “восстановление”»[12].

Дракон передает власть Зверю (Антихристу), выходящему из моря. Гобелен. Анжерский Апокалипсис (фр. Tapisserie de l’Apocalypse), 1373–1381. Анже, Франция

Генон подчеркивает, что речь идет не о «конце мира», а только лишь о конце очередного цикла, что «никоим образом не означает, что это будет конец земного мира самого по себе, поскольку через “восстановление”, которое осуществится в последний момент, сам этот конец непосредственно станет началом другой Манвантары»[13].

Касаясь темы непосредственных представителей контринициации, Генон прежде всего призывает отдавать себе отчет в том, что любое фактическое действие обязательно предполагает агентов действия: «оно не может быть, как и всякое другое, чем-то вроде спонтанного и “случайного” результата, и поскольку оно осуществляется в человеческой сфере, то неизбежно предполагает человеческого субъекта действия»[14].

Постулируя существование контринициатической иерархии Генон указывает на то, что ее последняя степень занята теми, кого называют «святыми Сатаны» (awliyâ esh-Shaytân), которые являются в некотором смысле инверсией истинных святых (awliya еr-Rahman) и которые обнаруживают возможно наиболее полное выражение «духовности наизнанку». Он приводит пример из исламского эзотеризма где говорится, что тот, кто предстает перед некоей «дверью», не достигнув ее нормальным и законным путем, видит эту дверь перед собою закрывающейся, и обязан вернуться назад, но при этом не как простой профан, что отныне невозможно, но как захир (saber, колдун или маг, действующий в области тонких способностей низшего порядка)[15].

Генон отмечает, что контринициатические центры, равно как и подчиненные им организации, «могут во многих случаях находиться в борьбе друг с другом, так как область, в которой они располагаются, являясь ближайшей к “хаотическому” растворению, есть та сфера, где дается полная воля всем противоположностям, если они не согласованы и не гармонизованы управляющей деятельностью высшего принципа, который здесь с необходимостью отсутствует»[16]. Отсюда возникает впечатление «смешения» и несогласованности их внешних проявлений, которое является характерной «отметкой» деятельности таких центров[17].

Для реализации своих целей контринициация внедряет своих агентов в псевдоинициатические организации, которые они «вдохновляют» без ведома рядовых членов и даже, чаще всего, их формальных глав, а также во все современные движения внешнего порядка (политические или другие). В этом смысле не являются исключением «подлинные религиозные организации и организации посвящения, где традиционный дух сильно ослаблен для того, чтобы они были бы способны сопротивляться этому коварному проникновению»[18].

Родоначальник интегрального традиционализма, автор трудов по метафизике, символизму и инициации, французский философ Рене Генон

Генон подчеркивает, что, пытаясь противостоять «самому духу», представители контринициации на самом деле ему фактически подчинены и используются (независимо от них и без их ведома) для реализации божественного плана в человеческой сфере. Однако, в отличие от истинных посвященных, они осознают только «негативную и извращенную сторону своей роли», что в результате отбрасывает их все дальше от главного центра, вплоть до того, что они окончательно впадают во «тьму внешнюю». Представители контринициации окончательно обмануты своей собственной ролью, «но очевидно, что если бы у них не было этой иллюзии, то они бы не исполняли функцию, которую, однако, необходимо должны исполнять, как и все остальные, ради самого выполнения божественного плана в этом мире»[19].

Труднее установить в какой степени представители контринициации осознают ложность контртрадиции, которую они намереваются установить, «поскольку они на самом деле могут верить в то, что тем самым противостоят духу»[20].

Рассматривая проблему происхождения контринициации, Генон настаивает, что она не может приравниваться к чисто человеческому изобретению: «чтобы действительно ею стать, необходимо, чтобы каким-то образом при самом своем происхождении она следовала из того же единого истока, с которым связано всякое посвящение и вообще все то, что проявляет “нечеловеческий” элемент в нашем мире; но она следует из него через вырождение, доходящее до своего предела, то есть до того “переворачивания”, которое составляет, собственно говоря, “сатанизм”»[21].

Генон предполагает, что: «Такое вырождение, очевидно, является гораздо более глубоким, чем вырождение традиции, просто отклоняющейся в какой-то мере или даже обломанной и сведенной к своей низшей части; здесь есть даже нечто большее, чем в случае тех по-настоящему мертвых и полностью оставленных духом традиций, “остатки” которых “контртрадиция” может использовать ради своих целей, как это мы уже объясняли. Это логически ведет к мысли, что вырождение надо начинать искать в гораздо более далеком прошлом; и сколь ни был бы темен этот вопрос об истоках, с достаточным правдоподобием можно предположить, что он связан с извращением какой-то из древних цивилизаций, принадлежащих к тому или иному из исчезнувших континентов, исчезнувших во время катаклизмов, происшедших в ходе настоящей Манвантары»[22].

Далее Генон отсылает читателя к шестой главе Книги Бытия, которая, по его словам, содержит «некоторые указания, относящиеся к этим отдаленным истокам “контринициации”»[23]. В шестой главе «Книги Бытия» повествуется о событиях, приведших к Всемирному потопу, и кратко излагается история плотских контактов «сынов Божиих» («стражей») с «дочерьми человеческими».

В данном контексте Генон упоминает символизм «падения ангелов», «поскольку то, о чем там идет речь, имеет действительно соответствие в человеческом порядке; кроме того, можно говорить в этом отношении о “сатанизме” в самом прямом и буквальном смысле слова»[24]. После чего он делает следующее принципиально важное замечание: «Не будучи способной вести людей к “сверхчеловеческим” состояниям, таким, как посвящение, и ограничивать себя, тем не менее, одной лишь человеческой областью, “контринициация” неизбежно ведет их к “инфрачеловеческому”, и как раз в этом заключается то, что оставляет за ней эффективную власть; слишком легко понять, что это нечто совершенно иное, чем комедия “псевдоинициации”»[25]. Вслед за этим следует уже процитированный выше фрагмент о «колдунах» или «магах», действующих в области тонких способностей низшего порядка, с которыми Генон отождествляет представителей контринициации.

С темой «стражей» как непосредственных источников контринициации связана история т.н. «Семи Башен Сатаны», упоминаемых Геноном в рецензии на книгу У. Сибрука «Приключения в Аравии», опубликованной в 1935 году в «Le Voile d′Isis», а также в переписке Генона 1930-х гг. Известный на сегодняшний момент фактический материал по данному вопросу исчерпывающим образом изложен в статье А. Тургиева «Башни Сатаны»[26].

Предположительная географическая локализация «семи башен Сатаны», согласно исследованию Жан-Марка Альмана[27]

Отметим лишь, что «Башни Сатаны» представляют собой «геологические образования» (предположительно полости в глубине земли, типа колодца, воронки, шахты или пещеры), соответствующие местам низвержения падших ангелов в допотопные времена, над которыми позднее были (или могли быть) воздвигнуты некие культовые сооружения.

Версия локализации «семи башен Сатаны»: https://orientalprophecy.blogspot.com/p/orpr-01-2016.html

В заключение приведем еще одну любопытную трактовку природы зла, сделанную валлийским писателем и мистиком А. Мэйченом (1863–1947). В одном из своих наиболее ярких произведений – рассказе «Белые люди» (в др. переводе «Белый народ»), написанном в конце 1890-х гг., мы находим следующий пассаж.

Артур Мэйчен (Артур Ллевеллин Джонс)

«— Колдовство и святость, — сказал Амброз, — более чем реальны. И в том и в другом случае это прежде всего экстаз, прорыв из трясины обыденной жизни.

Котгрейв слушал с интересом. В этот обветшалый, окруженный запущенным садом дом в северном пригороде Лондона его привел один старый приятель. Здесь в полутемной пыльной комнате корпел над своими книгами мечтательный отшельник Амброз.

— Да, — продолжал собеседник Коттрейва, — магия и по сей день живет в душах людей. И среди них — те, кто ест сухие корки, запивая их сырой водой; думаю, они испытывают наслаждение, какое не снилось даже самым завзятым эпикурейцам.

— Вы говорите о святых?

— Да, но и о грешниках тоже. Вы, похоже, разделяете чрезвычайно распространенное заблуждение о причастности к духовному миру только носителей высшего блага, тогда как носители высшего зла связаны с ним не менее прочно. Раб собственной плоти, обычный чувственный человек может стать как великим грешником, так и великим святым. Большинство из нас — достаточно нейтральные создания, в которых в равной степени переплетены добро и зло. В хаосе своих мелких устремлений мы не осознаем значения и внутреннего смысла вещей и вследствие этого добро и зло выражены в нас не явно, а все наши грехи и добродетели посредственны и незначительны.

— То есть вы полагаете, что великий грешник должен быть аскетом, как и великий святой?

— Великий человек, каков бы он ни был, не приемлет подражания, он отвергает несовершенные копии в стремлении к подлинности. Я ничуть не сомневаюсь, что многие из величайших святых ни разу не совершили «доброго дела» в расхожем понимании этих слов. С другой стороны, среди тех, кто дошел до самых глубин порока, были и такие, кого за всю их «обычную» жизнь не упрекнешь ни в одном «дурном поступке».

Амброз на минуту отлучился из комнаты, и Котгрейв, пребывавший в полном восхищении, поблагодарил своего приятеля за столь многообещающее знакомство.

— Это великий человек! — воскликнул он. — Я до сих пор никогда не встречал такого интересного чудака.

Амброз тем временем принес еще виски и щедро наполнил бокалы гостей. Себе же, проклиная при этом трезвенников, он налил сельтерской и уже собирался продолжить свой монолог, когда Котгрейв опередил его.

— Погодите, — сказал он, — я так не могу, дайте свести концы, с концами. Ваши парадоксы чересчур чудовищны. Человек может быть великим грешником, не сделав ничего греховно! Это же абсурд!

— Вы ошибаетесь, — возразил Амброз. — Парадоксы, к сожалению, не моя стихия. Просто человек может обладать изысканным вкусом, предпочитая смаковать кьянти, а не напиваться дешевым пивом, вот и все. Согласитесь, что это скорее трюизм, чем парадокс. Мое замечание так удивило вас потому, что вы плохо понимаете истинную природу зла. Да, конечно, существует некоторая связь между Грехом с большой буквы и теми действиями, которые принято называть греховными: убийством, воровством, прелюбодеянием и так далее. Но связь эта приблизительно такая же, как между алфавитом и изящной словесностью. Мне кажется, что это разделяемое большинством заблуждение вызвано тем, что мы всегда рассматривали данную проблему с социальной точки зрения. Мы полагаем, что если человек творит зло по отношению лично к нам или к окружающим, то он и сам непременно должен быть очень злым. С общественной точки зрения все правильно; но разве вы не видите, что Зло в своей сущности есть нечто сокровенное — страсть, овладевшая отдельной, индивидуально взятой душой? Обычный убийца сколь бы отпетым он ни был, ни в коей мере не является грешником в истинном смысле этого слова. Он просто дикий зверь, от которого нам следует избавиться, чтобы спасти свои собственные шеи от его ножа. Я бы скорее причислил его к каким-нибудь хищникам, тиграм например, но не к грешникам.

— По-моему, это звучит немного странно.

— Не думаю. Убийца действует, руководствуясь не положительными, а отрицательными побуждениями; ему просто не хватает чего-то такого, что имеется у его жертвы. А настоящее зло, напротив, полностью положительно — только с другой, темной стороны. Можете мне поверить: грех в истинном значении этого слова встречается очень редко; вполне возможно, что действительных грешников еще меньше, чем святых. Бесспорно, ваша точка зрения идеальна для общества и его практических целей; мы, естественно, склонны считать, что тот, кто нам очень неприятен, и есть великий грешник! Когда вам обчистят карманы, это очень неприятно — и вот мы объявляем вора великим грешником. А на самом деле он попросту неразвитый человек. Конечно, он не святой, но вполне может быть — и часто бывает — бесконечно лучше тех тысяч и тысяч «праведников», что ни разу не нарушили ни единой заповеди. Нам он порядком вредит, я признаю это, и мы правильно делаем, что всякий раз, как поймаем его, сажаем за решетку, но связь между его преступным, антиобщественным деянием и настоящим Злом — слабее некуда.

За окном сгущались сумерки. Приятелю, которому Котгрейв был обязан знакомством с Амброзом, должно быть, приходилось выслушивать монологи хозяина дома уже не в первый раз, ибо за все время разговора с его лица не сходила вежливо-снисходительная улыбка, но Котгрейв всерьез начинал полагать, что Амброз скорее мудрец, чем «чудак».

— А знаете, — сказал он, — все это ужасно интересно. Так вы думаете, что мы просто не понимаем истинной природы зла?

— Именно так. Мы переоцениваем и в то же самое время недооцениваем зло. Мы наблюдаем весьма многочисленные нарушения наших общественных «вторичных» законов, этих совершенно необходимых правил, регламентирующих существование человеческого сообщества, и ужасаемся тому, как распространены «грех» и «зло». На самом деле все это чепуха. Возьмем, к примеру, воровство. Испытываете ли вы реальный ужас при мысли о Робин Гуде, о шотландских крестьянах семнадцатого века, о разбойниках или, скажем, о современных основателях фальшивых акционерных обществ? Конечно, нет. Но с другой стороны, мы недооцениваем зло. Мы придаем такое непомерное значение «греховности» тех, кто лезет в наши карманы или посягает на наших жен, что совсем забыли ужас настоящего греха.

— Что же такое настоящий грех? — спросил Котгрейв.

— Я думаю, на ваш вопрос мне следует ответить вопросом. Что бы вы почувствовали, если бы ваша кошка и собака вдруг заговорила с вами человеческим языком? Вас бы охватил ужас. Я в этом уверен. А если бы розы у вас в саду вдруг начали кровоточить, вы бы просто сошли с ума. Или представьте, что камни на обочине дороги при вашем приближении стали пухнуть и расти, а на обычной гальке, которую еще накануне вечером вы видели собственными глазами, поутру распустились каменные цветы? Думаю, эти примеры могут дать вам хотя бы некоторое представление о том, что такое грех на самом деле.

— Послушайте, — вступил в разговор до тех пор молчавший третий из присутствующих, — вы оба, кажется, завелись надолго. Как хотите, а я пошел домой. Я и так опоздал на трамвай, и теперь придется идти пешком.

После того как он растворился в предрассветном утреннем тумане, подкрашенном бледным светом фонарей, Амброз и Котгрейв еще основательнее устроились в своих креслах.

— Вы меня удивляете, — продолжил Котгрейв прерванный разговор. — Я никогда и не думал о таких вещах. Если то, что вы говорите, правда, то весь мир вывернут наизнанку. Значит, сущность греха на самом деле состоит…

— …во взятии небес штурмом, как мне кажется, — закончил Амброз. — Я полагаю, что грех — это не что иное, как попытка проникнуть в иную, высшую сферу недозволенным способом. Отсюда понятно, почему он встречается крайне редко — немного найдется таких людей, кто вообще стремится проникнуть в иные сферы, высшие или низшие, дозволенным или недозволенным способом. Люди, в массе своей, вполне довольны собственной жизнью, какой бы она ни была. Поэтому так мало святых, а грешников (в истинном смысле этого слова) и того меньше. Что же до гениев, которые иногда бывают и тем и другим вместе, то они тоже встречаются редко. Стать великим грешником, возможно, даже труднее, чем великим святым.

— То есть в грехе есть что-то глубоко противоестественное? Вы это имеете в виду?

— Вот именно. Достижение святости требует таких же или, по крайней мере, почти таких же огромных усилий; но святость предполагает благие и естественные пути. Это попытка вновь обрести экстаз, который был присущ людям до грехопадения. Грех же является попыткой обрести экстаз и знание, которые подобают лишь ангелам, а потому, предпринимая такую попытку, человек в конце концов становится демоном Я уже говорил, что простой убийца именно в силу этого и не является грешником; правда, иногда грешник бывает убийцей. Жиль де Ре[28], например. Итак, очевидно, что ни добро, ни зло не свойственны Тому общественному, цивилизованному созданию, какое мы называем современным человеком, причем зло несвойственно ему в гораздо большей степени, чем добро. Святой стремится вновь обрести дар, который он утратил; грешник пытается добыть то, что ему никогда не принадлежало. Иными словами, он повторяет грехопадение.

— Надеюсь, вы не католик? — спросил Котгрейв.

— Нет. Я принадлежу к гонимой англиканской Церкви.

— В таком случае, что вы думаете о священных текстах, в которых то, что вы склонны рассматривать как простое нарушение правил, считается грехом?

— Но ведь, с другой стороны, к грешникам причисляют и «чародеев», не так ли? Мне кажется, это ключевое слово. Судите сами: можете ли вы представить хоть на минуту, что лжесвидетельство, спасающее жизнь невинному человеку, является грехом? Нет? Отлично, но тогда вам следует признать, что греховность лжеца сродни греховности «чародея», использующего недостатки, свойственные материальной жизни, в качестве орудий для достижения своих чрезвычайно порочных целей. И позвольте сказать вам еще вот что: наша интуиция настолько притупилась и все мы настолько пропитались материализмом, что, вероятно, не признали бы настоящее зло, даже если бы столкнулись с ним лицом к лицу.

— Но разве от самого присутствия злого человека мы не почувствовали бы определенного рода ужаса — вроде того, который, по вашим словам, мы испытали бы при виде кровоточащего розового куста?

— Да, будь мы ближе к природе. Ужас, о котором вы говорите, знаком женщинам и детям — даже животные испытывают его. Но у большинства из нас условности, Воспитание и образование затуманили естественный разум — мы слепы и глухи. Конечно, иногда нам удается распознать зло по его ненависти к добру — например, не нужно большой проницательности, чтобы догадаться, какая сила владела подсознанием рецензентов Китса в «Блэквуде»[29]. Однако подобные неосознанные манифестации случаются крайне редко, и я подозреваю, что, как правило, иерархов Тофета[30] совсем не замечают, а если и замечают, то принимают за хороших, но заблуждающихся людей.

— Вот вы только что употребили слово «неосознанный», говоря о критиках Китса. Неужели зло бывает неосознанным?

— Всегда. Оно и не может быть другим. В этом отношении» как и во всех прочих, оно подобно святости и гениальности.

Это всегда некий подъем или экстаз души; необычайная попытка выйти за пределы обыденного. А то, что выходит за пределы обыденного, оставляет позади и категории сознания, ибо наш разум улавливает лишь те явления, которые ему привычны. Уверяю вас, человек может быть невероятно дурным и даже не подозревать об этом. Но я повторяю, что зло — в определенном и истинном смысле этого слова — крайне редко. Более того, оно встречается все реже и реже.

— Я стараюсь следовать за вашей мыслью, — сказал Котгрейв. — Из ваших слов можно сделать вывод, что истинное зло в корне отличается от того, что мы привыкли называть злом?

— Именно так; Без сомнения, между обоими этими понятиями зла существует некая поверхностная аналогия — чисто внешнее сходство, которое позволяет нам вполне оправданно употреблять такие выражения, как «спинка стула» или «ножка стола». Иногда они говорят, так сказать, на одном языке. Какой-нибудь грубый шахтер, неотесанный, неразвитый «тигрочеловек», выхлебав пару лишних кружек пива, приходит домой и до смерти избивает свою надоедливую жену, которая неблагоразумно попалась ему под горячую руку. Он убийца. И Жиль де Ре был убийцей. Но разве вы не видите, какая пропасть их разделяет? В обоих случаях употребляется одно и то же «слово», но с абсолютно разным значением. Нужно быть невероятным простофилей, чтобы спутать эти два понятия. Все равно что предположить, будто слова «Джаггернаут»[31] и «аргонавты» имеют общую этимологию. Несомненно, такое же слабое сходство существует между «общественными» грехами и настоящим духовным грехом, причем в отдельных, случаях первые выступают в роли «учителей», ведущих человека ко все более изощренному святотатству — от тени, к реальности. Если вы когда-либо имели дело с теологией, вы поймете, о чем я говорю.

— Должен признаться, — заметил Котгрейв, — что я очень мало занимался теологией. По правде говоря, я много раз пытался понять, на каком основании теологи присваивают своей любимой дисциплине титул Науки наук. Дело в том, что все «теологические» книги, в которые мне доводилось заглядывать, были целиком посвящены либо ничтожным и очевидным вопросам благочестия, либо царям Израиля и Иудеи. А все эти цари меня мало интересуют.

Амброз усмехнулся.

— Нам стоит постараться избежать теологической дискуссии, — сказал он. — У меня появилось ощущение, что вы можете оказаться опасным противником. Хотя упомянутые вами «цари» имеют столько же общего с теологией, сколько гвозди в сапогах шахтера-убийцы — со злом.

— Однако вернемся к предмету нашего разговора. Вы полагаете, что грех есть нечто тайное, сокровенное?

— Да. Это адское чудо, так же как святость — чудо небесное. Время от времени грех возносится на такую высоту, что мы совершенно неспособны воспринять его существование. Он подобен звучанию самых больших труб органа — такому низкому, что оно недоступно нашему слуху. Иногда грех может привести в сумасшедший дом или к еще более странному исходу. Но в любом случае его нельзя путать с простым нарушением законов общества. Вспомните, как Апостол, говоря о «другой стороне», различает «благие деяния» и «благодать». Человек может раздать все свое имущество бедным и все же не испытать благодати, точно так же можно не совершить ни одного преступления и все же быть грешником.

— Ваша точка зрения очень необычна, — сказал Котгрейв, — но я признаюсь, что она меня чем-то привлекает. Мне кажется, из ваших положений логически вытекает заключение, что настоящий грешник вполне может произвести на стороннего наблюдателя впечатление достаточно безобидного создания?

— Конечно — потому что истинное зло не имеет отношения к общественной жизни и общественным законам, разве что нечаянно и случайно. Это потаенная страсть души — или страсть потаенной души, как вам больше нравится. Когда мы случайно замечаем зло и полностью осознаём его значение, оно и в самом деле внушает нам ужас и трепет. Но это чувство значительно отличается от страха и отвращения, с какими мы относимся к обычному преступнику, ибо в последнем случае наши чувства целиком основаны на заботе о своих собственных шкурах и кошельках. Мы ненавидим убийцу, потому что не хотим, чтобы убили нас или кого-нибудь из тех, кто нам дорог. «С другой стороны», мы чтим святых, но не «любим» их, как любим наших друзей. Можете ли вы убедить себя в том, что вам было бы «приятно» общество св. Павла или что мы с вами «поладили» бы с сэром Галахадом? Вот и с грешниками так же, как со святыми. Доведись вам встретить очень злого человека и понять, что он злой, вы, без сомнения, испытаете ужас и трепет; но причин «не любить» его у вас не будет. Напротив, вполне возможно, что, забыв о его грехе, вы нашли бы общество этого грешника довольно приятным и немного погодя вам пришлось бы убеждать себя в том, что он ужасен. И тем не менее разрушение привычного мира чудовищно. Что, если бы розы и лилии с наступлением утра вдруг стали кровоточить, а мебель принялась бы расхаживать по комнате, как в рассказе Мопассана[32]!

— Я рад, что вы вернулись к этому сравнению, — заметил Котгрейв, — и как раз собирался спросить у вас, что в человеке может соответствовать таким вот воображаемым фокусам неодушевленных предметов. Одним словом — что есть грех? Вы дали абстрактное определение, но мне хотелось бы получить конкретный пример.

— Я уже говорил вам, что грех очень редко встречается, — сказал Амброз, который, казалось, хотел уклониться от прямого ответа. — Материализм нашей эпохи много сделал для уничтожения святости, но еще больше преуспел в уничтожении зла. Земля столь уютна, что нас не тянет ни к восхождениям, ни к падениям. Сдается мне, что ученому, решившему «специализироваться» на Тофете, пришлось бы ограничиться лишь антикварными изысканиями. Ни один палеонтолог не покажет вам живого птеродактиля.

— Однако вы-то, похоже, «специализировались» и, судя по всему, довели ваши изыскания до наших дней.

— Вижу, вам действительно интересно. Ладно, признаюсь, я немного занимался этим и, если хотите, могу показать одну вещицу, имеющую прямое отношение к предмету нашей с вами занимательной беседы»[33].

Дополнительно см. видео: А. Комогорцев, Д. Каптарь «Кто такие сатанисты, как они выглядят и чего хотят. Демоническая идеология элиты« и А. Комогорцев «Психоистория: оккультные корни мировой элиты»

Примечания и литература:

[1] Дананн, Александр де. Память крови. — Москва-Воронеж: TERRA FOLIATA, 2012.
[2] Эвола Ю. Языческий империализм. — М., 1994. С. 78.
[3] Робен Ж. Понятие контринициации у Ю. Эволы и Р. Генона. // «Волшебная Гора». Т. IX. — М., 2004. С. 158.
[4] Генон Р. Царство количества и знамения времени. — М.: «Беловодье», 1994. — 304 с.
[5] Там же. С. 197.
[6] Там же. С. 248.
[7] Там же. С. 197-198.
[8] Там же. С. 197.
[9] Там же. С. 249.
[10] Там же. С. 201-202.
[11] Там же. С. 279.
[12] Там же. С. 270.
[13] Там же. С. 284.
[14] Там же. С. 196.
[15] Там же. С. 273.
[16] Там же. С. 274.
[17] Там же. С. 274.
[18] Там же. С. 250-251.
[19] Там же. С. 274-275, 287.
[20] Там же. С. 286.
[21] Там же. С. 271-272.
[22] Там же. С. 272.
[23] Там же. С. 272.
[24] Там же. С. 272.
[25] Там же. С. 272-273.
[26] Тургиев А. Башни Сатаны. // «Волшебная Гора». Т. IX. М., 2004. С. 166-174. // URL: http://www.fatuma.net/text/as
[27] По изданию: Jean-Marc Allemand, René Guénon et les Sept Tours du Diable. Guy Trédaniel Éditeur, Paris 1990, pp. 230.

[28] Ре (Рец) [Rais (Retz)], Жиль де (1404-1440) — Жиль де Лаваль, барон де Ре. В расцвете своей власти Жиль де Ре был самым богатым дворянином Европы, а в 1420 г. его состояние еще увеличилось благодаря женитьбе на сказочно богатой наследнице Катрин де Туа. Как маршал Франции, Жиль де Ре сыграл достойную роль в сражениях против англичан. 26 октября 1440 г. в Нанте Жиль де Ре, накануне отлученный от церкви, был казнен по обвинению в том, что «…обожествлял духов и поклонялся им, вызывал их и заставлял других вызывать их, пожелал заключить договор с упомянутыми злыми духами и с их помощью получать, если б смог, знания, силу и богатство». Однако широко распространившаяся репутация Жиля де Ре как злодея в основном была связана с его предполагаемыми сексуальными извращениями и человеческими жертвоприношениями.
[29] Китс (Keats), Джон (1795-1821) — знаменитый английский поэт-романтик. В 1817 Китс издал первую книжку лирических стихов, а в следующем году — большую патриархально-утопическую поэму «Эндимион» («Endymion»). Близкие друзья тотчас же оценили высокое дарование и оригинальность Китса, но журнальная критика с непонятным озлоблением напала на дебютирующего поэта, обвиняя его в аффектации, бездарности и отсылая его в «аптекарскую лавочку готовить пластыри». Особенной жестокостью в этой кампании отличался консервативный журнал «Блэквуд» («Blackwood»). Статьи авторитетного в то время критика Джифорда тяжело отозвались своими грубыми насмешками на впечатлительном темпераменте поэта. Существовавшее долгок время мнение, что жизнь Китса «…угасла от журнальной статьи» («…snuffed out by an article», по выражению Байрона), сильно преувеличено, но несомненно грубые насмешки авторов «Блэквуда» отразились на здоровье Китса и ускорили развитие наследственной чахотки.
[30] Тофет (т.е. «плевок» или «гарь») — место близ Силоамского пруда в Енномовой долине, где идолопоклонники евреи сжигали в честь Молоха своих детей (Иер. 7:31 и дал.; 19:6,14; 32:35; 3 Цар. 11:7) и где безбожный Манассия приносил в жертву своих детей (2 Пар. 33:6). Исосия уничтожил эти мерзости и осквернил это место (4 Цар. 23:10), так что на него впоследствии смотрели с отвращением (Иер. 19:11 и дал.). Местность позднее получила название «долина Ге-Хинном» или «огненна Ге-Хинном», в греческом произношении «геенна». Она стала символом вечной муки осужденных. В таком значении употребляется слово «Геенна» или «Геенна огненная» в Новом Завете в 11 местах у трех первых евангелистов и в послании Иакова (3:3).
[31] Джаггернаут (англ. Juggernaut) — искаженное имя Джаганнатх. Джаганнатх (Владыка мира) — воплощение Кришны, местный бог в штате Орисса, приобретший общеиндийское значение. Его храм в г. Пури — знаменитый центр паломничества. Слово «Джаггернаут» (или колесница Джаггернаута) используется в европейских языках для обозначения неумолимо надвигающейся, грозной, неостановимой силы.
[32] Имеется ввиду рассказ Ги Де Мопассана (Maupassant, 1850-1893) «Кто знает».
[33] Мейчен А. Белые люди. — М.: Гудьял-Пресс, 2001. С. 413–451.

Публикация на Телеграф

• Ключевые слова: А. Комогорцев, Р. Генон, А. Мейчен, о природе зла