Кая Арутюнян. Что случилось с Еленой Прекрасной после Троянской войны?

Напомню контекст. Елена — дочь Зевса, принявшего облик лебедя, и спартанской царицы Леды. С детства она почиталась как самая прекрасная женщина обитаемого мира. Ещё до того, как стать женой Менелая, Елена уже была похищена Тесеем, но возвращена братьями-Диоскурами. Её рука стала предметом общегреческого договора: женихи поклялись защищать избранника Елены, кем бы он ни оказался. Этим избранником стал Менелай, царь Спарты. Однако богиня Афродита пообещала троянскому царевичу Парису любовь прекраснейшей смертной, и тот, гостя в Спарте, похитил Елену (или она уехала добровольно — источники расходятся) и увёз её в Трою. Так началась Троянская война, длившаяся десять лет и описанная в «Илиаде» Гомера.

Елена Прекрасная садится на корабль, отплывающий в Трою. Фреска из Помпей

Война завершилась взятием Трои хитростью — с помощью деревянного коня. Елена, согласно послегомеровскому эпосу, в последние дни находилась в покоях своего третьего троянского мужа, Деифоба. Менелай ворвался к ней с мечом в руке, пылая жаждой мести. И здесь происходит сцена, которую античная традиция превратила в символ обезоруживающей силы красоты: по свидетельству Малой Илиады и позднейших авторов (вплоть до Аристофана, упоминающего этот эпизод в «Лисистрате»), Елена обнажила грудь — и Менелай выронил меч. Поэт Трифиодор во «Взятии Илиона» уточняет: царь увидел «её грудь, подобную спелым яблокам», и гнев растаял. Британский историк Беттани Хьюз в своей фундаментальной монографии «Елена Троянская: богиня, царица, шлюха» (Helen of Troy: Goddess, Princess, Whore, 2005) замечает, что этот жест одновременно подчеркивает эротическую власть Елены и возвращает её к роли матери/кормилицы, дезактивируя мужскую агрессию.

Картина 1898 г. работы Эвелин де Морган

Каноническую послевоенную судьбу Елены рисует Гомер в «Одиссее» (песнь IV). Когда Телемах, сын Одиссея, прибывает в Спарту в поисках отца, он застает Менелая и Елену в богатом дворце, в обстановке почти небожительного благополучия. Елена появляется с золотым веретеном, прекрасная, как Артемида, и узнает гостя по сходству с Одиссеем. Она невозмутимо вспоминает о Трое — о том, как узнала переодетого Одиссея в осажденном городе, — и, чтобы никто не печалился, подмешивает в вино чудесное снадобье непенф, которое ей когда-то дала египтянка Полидамна. «Кто ж его выпьет с вином, — говорит Гомер, — тот целый день не сможет плакать, хотя бы отца и мать потерял…» (Од. IV, 220–226). Этот египетский след, по мнению американского филолога-классика Руби Блонделл (автор книги Helen of Troy: Beauty, Myth, Devastation, 2013), не случаен: он подготавливает альтернативную географию Елены, которая развернется у других авторов.

В той же песни Одиссеи Менелай пересказывает пророчество морского старца Протея: спартанский царь не умрет, а будет перенесен богами на Елисейские поля, где «пребывает Радамант» и где нет ни снега, ни бурь, но вечно веет зефир. Причина такой милости — его брак с Еленой, дочерью Зевса. Тем самым гомеровская традиция с самого начала обещает Елене не просто долгую жизнь, но посмертное блаженство, почти апофеоз.

Гомеровский мирный финал долгое время воспринимался как основной, пока в VII–VI веках до н. э. поэт Стесихор не совершил переворот в мифе. Сохранился рассказ о том, что, написав хулительную поэму о Елене, он ослеп. Чтобы вернуть зрение, Стесихор сочинил «Палинодию» (отречение), от которой до нас дошли фрагменты, разительно меняющие картину:

Не верно то слово:
Не отплыла ты на кораблях крутобоких,
Не достигла пергамской твердыни.

По версии Стесихора, боги сотворили призрак Елены (эйдолон), который и отбыл с Парисом в Трою, тогда как настоящая царица была чудесным образом перенесена в Египет и провела там все десять лет войны. Эту линию гениально развил Еврипид в трагедии «Елена» (412 г. до н. э.). У него настоящая Елена скрывается в Египте под защитой царя Протея, а в Трое сражаются и гибнут за бесплотный мираж. Менелай после падения Трои терпит кораблекрушение у берегов Египта, встречает двойника своей жены, и после мучительного узнавания и узнавания истины супруги разрабатывают хитроумный план бегства. Российский филолог В. Н. Ярхо в комментариях к трагедии подчеркивает, что Еврипид намеренно разрушает «гомеровский канон», создавая образ невинной и верной Елены, чем радикально переосмысливает её вину.

Рациональную версию того же сюжета даёт «отец истории» Геродот (История, II.112–120). Беседуя с египетскими жрецами в Мемфисе, он записал их рассказ: Александр (Парис) по пути в Трою был застигнут бурей и выброшен в Египет. Царь Протей, узнав о похищении жены гостеприимца, конфисковал Елену и сокровища, а Париса выпроводил. Троянцы, по их словам, честно говорили осаждавшим грекам, что Елены в городе нет, но ахейцы не верили и разрушили Илион. Менелай лишь после войны отправился в Египет и обрел там настоящую жену. Геродот многозначительно добавляет, что Гомер, по его мнению, знал эту историю, но отбросил как менее героическую для эпоса. Так Троянская война в историографической традиции оборачивается чудовищным недоразумением, разыгранным вокруг иллюзии.

Не все версии судьбы Елены были безоблачны. Павсаний, неутомимый путешественник и собиратель древностей II века н. э., в «Описании Эллады» (III.19.9–13) приводит мрачное родосское предание. После смерти Менелая его сыновья Никострат и Мегапенф изгнали мачеху из Спарты. Елена бежала на Родос к своей давней подруге Поликсо, надеясь на приют. Но Поликсо была вдовой Тлеполема, павшего под Троей, и затаила глубокую ненависть к виновнице войны. Однажды, когда Елена купалась, Поликсо приказала служанкам надеть маски Эриний — богинь мщения, — те набросились на царицу и повесили её на дереве. С тех пор, заключает Павсаний, на Родосе существует святилище Елены Дендритиды — «Елены Древесной». Эта жуткая версия увязывается с древнейшим растительным культом, где богиню-дерево одновременно почитали и «убивали», а сам образ Елены отсылает к архаическому божеству плодородия, стоявшему за гомеровской героиней.

Сцена казни Елены не уникальна: в отдельных изобразительных источниках и позднеантичных пересказах встречаются намеки на её убийство, хотя Гомер об этом молчит. Беттани Хьюз полагает, что родосская легенда — локальная попытка присвоить культ Елены и объяснить ритуал.

Одновременно с трагическими версиями существовала мощная традиция обожествления Елены и её посмертного брака с иным героем — самим Ахиллом. Павсаний (III.19.11–13) пересказывает предание, услышанное от жителей Кротона. На острове Левка (Белый остров) в Черном море, куда после смерти был перенесен Ахилл, обитает и Елена. Там они соединены вечным браком, и их воспевают героические песни. В этом потустороннем союзе прекраснейшая из женщин вручена величайшему воину — компенсация за несправедливость судьбы, разлучившей их при жизни.

В Спарте же Елена и Менелай почитались как героизированные предки. Павсаний подробно описывает Менелайон — святилище на холме близ Спарты, где показывали их общую гробницу и отправляли культ, причем Елене поклонялись и отдельно как богине, покровительнице девушек и невест. Древнейшие пласты её культа, по мнению многих исследователей (в том числе российского антиковеда А. Ф. Лосева в «Античной мифологии»), связаны с образом умирающей и воскресающей богини растительности, чьим символом выступало дерево. Отзвуки этого сохранились не только в родосском культе Дендритиды, но и в гомеровском Элизии, где Елена и Менелай обитают вечно, не зная смерти.

Менелайон

Как видим, единой судьбы у Елены Прекрасной после Троянской войны нет. Вместо этого перед нами разворачивается веер трактовок, каждая из которых отражает определенную эпоху и потребность. Гомеровский эпос «реабилитирует» её, возвращая в лоно семьи и обещая вечное блаженство. Еврипид и Стесихор доходят до полного оправдания: Елена вообще не была в Трое, а война велась за призрак. Геродот переводит миф в историческую плоскость, превращая героическую бойню в нелепую ошибку. Родосская легенда, напротив, показывает безжалостную кару, уготованную виновнице разрушительной войны. Мистический брак с Ахиллом на Левке и спартанский апофеоз напоминают о её божественном происхождении и изначальном статусе доэллинского божества.

Современные исследователи сходятся в том, что именно эта множественность и делает образ Елены уникальным. Руби Блонделл замечает: «Елена — это проекция мужских страхов и желаний, от femme fatale до обожествленной идеальной жены». Беттани Хьюз добавляет, что Елена всегда балансирует между «виновницей» и «жертвой», между женщиной и богиней. Её послевоенная судьба — не столько исторический факт, сколько мифологическая притча о красоте, вине, искуплении и невозможности однозначного ответа на вопрос, достойна ли любви та, что способна разрушать миры.

Источник

Публикация на Телеграф